Максим Козлов – Прививка (страница 2)

Корпорация «Мир». Сейчас это был благотворительный фонд, который занимался распространением вакцины в удалённых регионах и получал за это награды от Всемирного Совета. Но до Прививки она называлась иначе. «Майт Индастриз». Военно-промышленный гигант, производивший семьдесят процентов всего оружия на планете. Танки, ракеты, системы наведения, бронежилеты, беспилотники, которые тогда называли дронами-убийцами, — всё это выходило с заводов «Майт». Когда война стала слишком дорогой — не в смысле денег, а в смысле репутации, когда люди начали массово протестовать, когда армии начали отказываться стрелять в гражданских, — корпорация перестроилась. Это было в отчётах. Это была публичная информация. Но никто не связывал одно с другим, потому что связывание вело к выводам, а выводы вели к вопросам, а вопросы были нежелательны.

Марк провёл рукой по лицу. Кожа была горячей. Ему нужно было успокоиться. Он попытался применить стандартную технику, которой учили в школе: глубокий вдох, медленный выдох, представить себе что-то приятное. Зелёный луг. Горы в тумане. Детский смех. Но картинки не помогали. Внутри росло что-то, чего он не мог назвать, потому что название было заблокировано. Оно было похоже на гнев. Но гнева он испытывать не мог. Значит, это было что-то другое. Он назвал это «несогласием». Несогласие — разрешённое слово. Оно было в словаре. Оно означало, что ты имеешь иную точку зрения, но готов к диалогу. Марк не был готов к диалогу. Он не хотел диалога. Он хотел, чтобы всё было иначе.

Он открыл файл с пометкой «конфиденциально». Файл был защищён паролем, но пароль был стандартный для архивов его уровня доступа. Странно, что файл вообще сохранился. Обычно такие вещи подчищали. Но кто-то, видимо, не успел или не посчитал нужным. Кто-то из прежних историков, может быть, тот, кто написал письмо, спрятанное в книге.

Текст был технический. Формулы, графики, описания биохимических процессов. Но суть была ясна. Прививка действовала на надпочечники и префронтальную кору одновременно. Она блокировала выработку норадреналина в определённых пропорциях, меняла порог активации миндалевидного тела, подавляла реакцию «бей или беги». Но это было не всё. Она также стимулировала выработку окситоцина и серотонина в ответ на социально одобряемое поведение. Человек не просто терял способность к агрессии — он получал химическое вознаграждение за послушание. Это была не вакцина. Это была перепрошивка личности на гормональном уровне.

И антидот существовал.

Эта информация была в самом конце файла, почти как сноска, как то, что автор добавил в последний момент. Формула была сложной, но воспроизводимой. Проблема была в одном компоненте. Для активации антидота требовалось вещество, которое вырабатывается в человеческих надпочечниках только в момент экстремального страха, смешанного с гневом, — в момент, который на современном языке даже не имел названия. В старых текстах это называлось «ярость боя». Чтобы получить это вещество, нужно было убить человека. Не просто убить — сделать это в момент, когда он испытывает максимальный выброс адреналина, норадреналина и кортизола. Когда его тело готово драться. Когда его мозг кричит от ярости. А потом извлечь надпочечники и синтезировать сыворотку.

Марк отодвинулся от экрана. Его руки дрожали. Дрожь была мелкая и противная, как озноб при болезни. Прививка реагировала на то, что он читал, как иммунная система на вирус. Она пыталась подавить реакцию, но реакция была не эмоциональной — она была интеллектуальной, и блокировка работала плохо. Вакцина была рассчитана на среднего человека, а Марк был историком, он с детства тренировал мозг обходить ограничения. Он не мог ударить, не мог закричать, не мог даже представить себе акт насилия без тошноты. Но он мог думать. Думать ему пока не запретили.

Он выключил терминал и долго сидел в темноте. Город за окном светился мягким янтарным светом. Где-то играла музыка — что-то медленное и гармоничное, без диссонансов. Диссонансы были запрещены в музыке, как и в жизни. Мир был симфонией, в которой все инструменты играли одну ноту, и эта нота была «да».

Марк лёг на кровать и закрыл глаза. Перед внутренним взором встала гравюра из старой книги — искажённые рты, поднятые руки, предметы, созданные для убийства. И среди всего этого хаоса он вдруг увидел лицо. Оно было спокойно. Оно не улыбалось. Оно смотрело прямо на него, и в глазах его был вопрос.

На следующий день Марк снова пошёл к старику. Тот стоял на своём обычном месте, будто и не уходил никогда. Может быть, так оно и было — может быть, он всегда стоял там, просто Марк раньше его не замечал.

— Я читал про антидот, — сказал Марк без предисловий.

— Интересно, — сказал старик. Он не выглядел удивлённым.

— Для него нужно убить человека.

— И ты хочешь знать, как я к этому отношусь.

— Да.

Старик посмотрел на Марка долгим взглядом. Глаза у него были серые, выцветшие, но не пустые. В них было что-то, чего Марк не видел ни у кого из современников.

— Я прожил восемьдесят семь лет, — сказал старик. — Из них сорок три — до Прививки. Я помню, как это было. Я помню драки в школе, я помню, как мой отец ударил мать, я помню войну, которая шла на другом конце мира, но добиралась до нас новостями каждый вечер. Я помню страх. Но я помню и другое. Я помню, как спорил с друзьями до хрипоты о вещах, которые сейчас никто не обсуждает. Я помню вкус победы в драке, которую ты не начинал, но закончил. Я помню, как любил женщину так, что готов был убить любого, кто к ней прикоснётся. Всё это у меня отняли. Не спрашивая. Просто пришли и сказали, что так будет лучше.

— А разве не лучше? — спросил Марк, хотя ответ уже знал.

— Лучше для кого? Для них, — старик махнул рукой куда-то вверх, в сторону правительственных зданий, — конечно, лучше. Идеальное население. Никто не бунтует, не бастует, не требует перемен. Все довольны. Но знаешь что? Довольство — это не счастье. Это его заменитель. Как сахарин вместо сахара.

— Вы могли бы помочь мне.

— Помочь в чём?

— Мне нужен доброволец. Тот, кто умрёт, чтобы антидот был создан.

Старик долго молчал. Ветер шевелил его седые волосы, и Марк вдруг заметил, что он не такой старый, как кажется. Ему было восемьдесят семь, но тело его ещё было крепким — сказалась жизнь до Прививки, когда люди двигались иначе, дышали иначе, использовали мышцы не только для утренней гимнастики под успокаивающую музыку.

— Ты спрашиваешь, согласен ли я умереть, — произнёс старик медленно. — Это тот ещё вопрос. В моё время за такие вопросы били в лицо. Но бить тебя я не могу, и ты меня не можешь. Так что давай говорить.

— Давайте.

— Ты понимаешь, что если ты создашь антидот и примешь его, ты станешь первым за сто лет человеком, который сможет убивать. Не просто думать об убийстве, не просто желать его — а действительно убивать. Ты понимаешь, какая это ответственность?

— Понимаю.

— Нет, не понимаешь. Ты вырос в мире, где слово «ответственность» означает «вовремя сдать отчёт». Ты не знаешь, что такое настоящая ответственность — та, при которой ты можешь причинить боль и выбираешь не причинять её. Не потому что не можешь, а потому что не хочешь. Это разные вещи. Совсем разные.

— Но вы же можете, — сказал Марк. — Вы не привиты. Вы могли бы причинить боль. Но вы не причиняете.

— Я старый. Я устал. И я трус. Я должен был бороться тогда, когда это ещё имело смысл. А теперь... — он махнул рукой. — Теперь уже поздно. Разве что...

Он не договорил. Но Марк понял. Они стояли в переулке, и тени становились всё длиннее, и город вокруг них продолжал жить своей бесконфликтной жизнью, не подозревая, что в узкой щели между домами двое людей решают его судьбу.

— Я согласен, — сказал старик. — Но не потому что хочу умереть. Я не хочу умирать. Я хочу жить. Но я хочу жить в мире, где у человека есть выбор. Даже если выбор этот — зло. Потому что без выбора добра не существует. Есть только программа.

Он взял Марка за плечо. Хватка была неожиданно сильной.

— Ты должен пообещать мне одну вещь.

— Какую?

— Когда ты примешь антидот, ты не станешь убивать. Ты будешь бороться — но не так, как боролись раньше. Оружие не победит оружие. Если ты начнёшь войну против «Мира», они просто запишут тебя в безумцы и всё. Ты должен быть умнее. Ты должен написать книгу. Рассказать всем правду. Пусть люди сами решают, хотят ли они жить в этом мире. Дай им выбор. Не отнимай его.

— Я обещаю, — сказал Марк.

И в этот момент Прививка внутри него взвыла. Она почувствовала опасность. Она впрыснула в кровь коктейль из успокаивающих гормонов, она попыталась заставить его улыбнуться, извиниться, сказать «ничего, я просто пошутил». Марк почувствовал тошноту, головокружение, ладони вспотели. Его тело боролось с ним самим. Но он стоял.

— Хорошо, — сказал старик. — Тогда завтра. Приходи завтра. Я подготовлю всё, что нужно. Я знаю, как это сделать. Я был врачом до Прививки. Хирургом. Я умею обращаться со скальпелем.

— Вы сделаете это сами?

— Я старый хирург. Я знаю, куда резать. И я хочу умереть с яростью в крови. Дай мне тему. Расскажи мне о том, что они сделали с миром. Разозли меня. Я должен умереть в гневе, иначе вещество не сработает.

Марк посмотрел на старика и впервые за много лет почувствовал что-то похожее на восхищение. Это чувство было разрешено, но обычно применялось к красивым закатам или музыке, а не к людям. А здесь перед ним стоял человек, и он был прекрасен в своей решимости. Прекрасен и страшен одновременно.