Максим Козлов – Эффект пустого экрана (страница 1)
Максим Козлов
Эффект пустого экрана
Глава 1
Майку двенадцать, когда бабушка впервые говорит ему, что кофе пахнет небом. Он нюхает кружку и чувствует только горечь, но кивает, потому что бабушка старая и скоро умрёт. Так говорит папа. Мама молчит и трёт экран телефона большим пальцем, как будто пытается стереть с него невидимое пятно. Майк запоминает это движение. Потом он будет видеть его повсюду: в очереди в супермаркете, в метро, в зеркале, когда сам тянется к погасшему экрану, забыв, что тот мёртв.
Бабушка умирает через год. На похоронах Майк держит в руке телефон и не знает, куда смотреть. В церкви холодно, пахнет воском и старыми пальто. Священник говорит слова, которые Майк не понимает, потому что в наушниках играет музыка — что-то ритмичное, без слов, просто бит, который помогает не думать. Мама плачет. Папа держит её за локоть. Майк поднимает телефон и снимает гроб. Он выкладывает фото в общий канал, и через минуту прилетает сорок три лайка. Сорок три человека посмотрели на смерть его бабушки и нажали сердечко. Майк чувствует тепло в груди, но тепло это какое-то неправильное, как будто съел слишком много сладкого и теперь тошнит.
Вечером он сидит в своей комнате, листает ленту и видит бабушкино лицо. Кто-то сделал стикер — бабушка улыбается, а снизу надпись: «споки-ноки». Майк хочет удалить, но не удаляет. Вместо этого он сохраняет стикер и закрывает приложение. Экран гаснет, и Майк видит своё отражение — лицо бледное, глаза красные от сухости, потому что он моргает редко, как все. Он думает: «Я не плакал». Он думает: «Я должен был заплакать». Он открывает приложение «ЭмоФит», которое измеряет настроение по пульсу и мимике, и видит диагноз: «Лёгкая грусть, рекомендуется видео с котами». Он смотрит видео с котами восемнадцать минут и засыпает с телефоном на груди.
Так проходит год. Так проходят все годы, которые он помнит.
Майку четырнадцать, когда принимают Акт.
Он узнаёт об этом из уведомления, которое всплывает поверх игры. Он смахивает его не глядя, потому что уведомления приходят всегда и все они одинаково бесполезны. Но потом телефон зависает. Экран становится серым, потом чёрным, и в центре появляется текст — белые буквы на чёрном фоне, как в старых фильмах, которые бабушка смотрела по воскресеньям:
«ВНИМАНИЕ. В СООТВЕТСТВИИ С АКТОМ О ЦИФРОВОЙ ЧИСТОТЕ ВСЕ ЭКРАНЫ НА ТЕРРИТОРИИ СТРАНЫ БУДУТ ОТКЛЮЧЕНЫ ЧЕРЕЗ 10 МИНУТ. ЭТО НЕ УЧЕНИЕ. ЭТО НЕ ОШИБКА. СОХРАНЯЙТЕ СПОКОЙСТВИЕ. ИНФОРМАЦИОННЫЕ ЦЕНТРЫ ОТКРОЮТСЯ ЗАВТРА В 8:00».
Майк читает сообщение трижды. Потом он перезагружает телефон. Потом он пытается открыть браузер, игру, чат — что угодно. Телефон работает, но сеть мертва. Экран показывает только время и этот текст. Через пять минут приходит ещё одно уведомление, последнее:
«ПРОЩАЙТЕ».
Майк смеётся. Это глупо. Правительство не может отключить экраны. Экран — это воздух. Экран — это глаза. Как можно отключить глаза? Он выходит из комнаты и видит, что мама стоит посреди гостиной с планшетом в руке. Планшет чёрный. Мама трёт его большим пальцем — то самое движение, которое Майк помнит с детства. Папа сидит перед телевизором, но телевизор молчит. На кухне радио бормочет что-то про временные меры, про гражданское сознание, про единство нации. Радио — это смешно. Радио никто не слушает, радио для стариков. Майк смотрит на родителей и понимает, что они не знают, что делать. Взрослые никогда не знают, что делать. Просто раньше у них были экраны, которые говорили им, что делать, а теперь экранов нет.
Он выходит на улицу.
Город шумит, но это неправильный шум. Не тот монотонный гул, к которому он привык — гул машин, музыки из наушников, голосовых помощников, рекламных панелей. Этот шум состоит из криков. Люди стоят на тротуарах, держат в руках чёрные прямоугольники и смотрят на них, как будто ждут, что те оживут. Кто-то плачет. Девушка в жёлтой куртке бросает телефон на асфальт и топчет его каблуком. Парень с длинными волосами кричит в лицо полицейскому: «У меня там всё! Вся жизнь! Вы не имеете права!» Полицейский стоит спокойно, но Майк видит, как его пальцы тянутся к нагрудному карману, где обычно лежит телефон, и замирают на полпути.
Рекламный дисплей над входом в аптеку погас. Он был там всегда — огромный, яркий, он показывал людей, которые смеются и пьют витамины. Теперь это просто чёрный прямоугольник, похожий на открытую могилу. Майк смотрит на него и впервые в жизни видит небо. Небо отражается в чёрном стекле — серое, низкое, но живое. Он не помнит, когда в последний раз смотрел вверх. Наверное, никогда.
Он возвращается домой. Мама сидит на диване и смотрит в стену. Папа ходит по комнате и повторяет: «Это временно, это политика, завтра всё включат». Майк хочет сказать, что это не временно, что в уведомлении было написано «10 лет». Он прочитал это, пока телефон ещё работал. Но он не говорит. Он идёт в свою комнату и ложится на кровать. Он смотрит в потолок и понимает, что не знает, чем заняться. Он не знает, как заснуть без видео с котами. Он не знает, как проснуться без будильника в телефоне. Он не знает, как есть без роликов про еду. Он не знает, как думать.
Ночью он просыпается от тишины. Тишина в городе всегда была наполнена — гул серверов, жужжание зарядок, вибрация уведомлений. Теперь тишина настоящая, глубокая, как вода в колодце. Майк лежит и слушает, как стучит его сердце. Он никогда раньше не слышал своего сердца. Оно стучит неровно, с перебоями, как старый мотор. Он думает: «Я умру». Он думает: «Мне четырнадцать, а я не знаю, как жить».
Утром приходят автобусы.
Они появляются на улицах одновременно по всей стране — серые, без опознавательных знаков, с тонированными стёклами. Из автобусов выходят люди в белых комбинезонах и стучат в двери. У них списки — имена, адреса, возраст. Они забирают детей. Всех детей от десяти до семнадцати. В новостях по радио говорят: «Временная мера по обеспечению безопасности несовершеннолетних в условиях переходного периода». Соседи шепчутся: «Их везут в лагеря адаптации. Чтобы не сошли с ума».
Майк стоит у окна и смотрит, как такая же серая машина паркуется у его подъезда. Мама плачет. Папа молча собирает ему сумку — одежду, зубную щётку, бумажное письмо, которое он написал ночью при свете свечи. Майк никогда не получал бумажных писем. Он кладёт его в карман куртки и не читает.
Человек в белом комбинезоне вежлив. У него усталые глаза и спокойный голос. Он говорит: «Майк, четырнадцать лет, индекс тревожности 94 процента. Показан стандартный курс». Майк спрашивает: «Что такое курс?» Человек отвечает: «Ты научишься скучать». Майк не понимает, но кивает, как кивал бабушке, когда она говорила про кофе.
Автобус полон детей. Они сидят на пластиковых сиденьях и смотрят в чёрные телефоны. Телефоны не работают, но дети всё равно держат их в руках, как держат за руку мёртвую кошку — потому что отпустить страшнее, чем помнить, что она мертва. Майк садится у окна и видит, как город медленно исчезает за поворотом. Он думает о том, что мама так и не выпустила телефон из рук, даже когда он уходил.
Ехать четыре часа. Дорога серая, ровная, без рекламных щитов. Майк пытается считать деревья, но деревья сливаются в полосу. Он закрывает глаза и видит под веками вспышки — так бывает, когда долго смотришь в экран перед сном. Мозг всё ещё пытается показывать картинки, но картинок больше нет. Мозг не знает, чем себя занять. Майк открывает глаза и смотрит на девочку напротив. У неё короткие волосы и большие руки. Она не смотрит в телефон. Она смотрит в окно. Майк хочет спросить, как её зовут, но не спрашивает. Он забыл, как знакомятся без касания экрана.
Интернат стоит в поле. Раньше здесь была школа-пансионат для одарённых детей, но одарённых детей больше не возят учиться — их возят лечиться от экранов. Здание длинное, серое, с большими окнами без решёток. Внутри пахнет хлоркой и старыми книгами. На стенах висят картины — настоящие, маслом, Майк никогда таких не видел. Он подходит ближе и видит, что на картине нарисовано море. Не такое, как на заставке телефона, а странное, неровное, с мазками, которые торчат в стороны, как волосы. Майк трогает картину пальцем, и краска оказывается шершавой. Он отдёргивает руку.
Детей строят в коридоре. Их много — человек двести. Разного возраста, роста, цвета кожи. У всех пустые лица и подрагивающие пальцы. Взрослые в белом ходят между рядами с планшетами, но планшеты не светятся — это просто дощечки с бумажными листами. Они записывают что-то шариковыми ручками. Майк не видел шариковой ручки с тех пор, как был маленьким.
Главный воспитатель — высокий мужчина с седыми висками и голосом, похожим на шум моря, которое Майк никогда не слышал. Он говорит: «Меня зовут Кертис. Я здесь не для того, чтобы вас учить. Я здесь, чтобы вы вспомнили». Дети переглядываются. Кто-то хихикает. Кертис поднимает руку, и хихиканье стихает. «Первое правило: никаких экранов. Второе: никакой спешки. Третье: если вам скучно — это хорошо. Скука — это дверь».
Майк запоминает эти слова, хотя не понимает их.
Их распределяют по комнатам. По двое. Майк попадает в комнату с мальчиком по имени Лука. Луке пятнадцать, он высокий, сутулый, с тёмными кругами под глазами. Он говорит шёпотом, как будто боится, что их подслушивают. Первое, что он говорит Майку: «У меня есть телефон». Майк смотрит на него, и сердце делает странный скачок — надежда, страх, голод. «Где?» — спрашивает он. Лука достаёт из-под матраса старую модель, потрёпанную, с треснувшим экраном. «Здесь нет сети, но я сохранил видео. Хочешь посмотреть?» Майк хочет. Он хочет так сильно, что у него дрожат руки. Лука включает телефон, и экран загорается. Это просто экран блокировки — фотография какой-то девушки с собакой. Но Майк смотрит на него как на чудо. Свет. Цвет. Информация. Он тянется пальцем, чтобы разблокировать, и в этот момент дверь открывается.