Максим Кантор – Чертополох и терн. Возрождение Возрождения (страница 88)

«Только не революция» – припев этот повторяют из века в век. Как ни странно, люди готовы к войне (в том числе и сегодня), но революция их пугает (хотя ядерной революции в природе вещей существовать не может, и очевидно, что к гибели человечества революция не приведет). Патрис Генифе в книге «Политика революционного террора» сделал попытку подсчитать цифры погибших за период 1789–1794 гг. по политическим мотивам (сюда же входит кровопролитная Вандейская война). Суммировав жертвы революционных репрессий и убитых вандейских мятежников и солдат правительственных войск, Генифе приводит следующую цифру потерь за пять лет революции: «Общий итог Террора насчитывает, следовательно, минимум 200 и максимум 300 тысяч смертей, или примерно 1 % населения на 1790 г. (28 млн жителей)». Потери за полтора года бессмысленной Франко-прусской войны 1870–1871 гг. широко известны, существует много источников, где цифры можно уточнить. Только 300 тысяч мирных жителей было убито (с учетом демографических потерь Франция за этот период потеряла 590 тысяч), потери армейские составили 756 414 солдат (из них около 500 тысяч пленных). То есть за полтора года войны было убито около 600 тысяч человек – и это лишь с французской стороны. Если суммировать с прусскими потерями (ведь суммируем мы вандейские и республиканские потери), то Европа во Франко-прусской войне потеряла около миллиона человек. То есть вчетверо больше (на 800 тысяч больше) нежели во время кровавой и страшной Французской революции. Тем не менее никто не создал обличительных книг, наподобие «Боги жаждут», клеймящих людоедство войны; тогда как террор революции ославлен в веках. На деле – террор любой войны в разы превосходит террор любой революции; художник Домье (газетчик, имевший по роду профессии ежедневную информацию) это обстоятельство понимал. Он был тихим революционером: полагал, что революции осуществляются ежедневным усилием: заботой о ближнем, которая противоположна логике рынка; принцип коммунального общежития ему подошел. Коммунаров можно считать «анархистами»; Бакунин и Кропоткин так и считали. Кооперативы Парижской коммуны были организованы по тем же принципам, по каким в Испании 1936 г. республиканцы организовывали кассы взаимопомощи и народные кооперативы.

Вольные города в Европе, не находящиеся под ферулой Священной Римской империи или монархий, – существовали со времен Средневековья. Религиозная коммуна Мюнстера, вольные города Гамбург и Бремен, а также города, обладавшие промежуточным статусом «вольный имперский город» (например, Фрайбург и Страсбург) – воспитывали принципиально иные характеры, нежели у обитателей городов, находившихся во власти централизованного управления. Организация торговых городов в свой собственный Ганзейский союз – союз существовал поверх границ и политических территорий, вне зависимости от воли папы и императора, как отдельная вольная страна. Поход Ивана Грозного на Новгород и был связан с тем, что вольный Новгород входил в Ганзу, и новгородское вече, форма самоуправления города, ставила достоинство горожан Новгорода выше принадлежности к государству. Первое, что сделал Иван IV, вступив в разрушенный Новгород, – приказал вырвать язык большому колоколу, сзывавшему народ на вече. Вопрос лишь в том, способен ли горожанин опыт воспринять – осознать себя прежде всего членом коммуны и уже потом – представителем государства или нации. Исследование Огюстена Тьерри описывает историю коммун, начиная с коммуны города Камбре, возникшей в результате городской революции в 1076 г. Как и в случае Парижской коммуны, коммуна в Камбре была подавлена: никому так не мстят, как соотечественнику, который посмел быть более свободным, нежели его сосед. «Солдаты преследовали бегущих до церквей и убивали всех, кто попадал им в руки. Пленникам они ломали руки или ноги, выкалывали глаза или волокли к палачу», – цитирует Тьерри хронику. В XIX в. количество расстрелянных без суда (по суду расстреляли немногим более ста человек) достигало, по некоторым данным, и 40 тысяч.

Уместно продолжить хронику коммуны Камбре, хотя бы для того, чтобы показать неутолимую жажду самоорганизации. После жестокой расправы коммуна возобновлялась еще дважды: в 1107 и 1021 гг. коммуна просуществовала с перерывами вплоть до XIV в. – этот пример не уникален. По следам Камбре восставали и превращали свои города в коммуны граждане Нуайона и Бовэ (как сообщает хронист, «посредством мятежного заговора»); вот цитата из хартии города Бовэ: «все люди, поселившиеся в черте городской стены Бовэ и в предместьях города, от какого бы сеньора ни зависела та земля, на которой они живут, входят в состав коммуны. На всем пространстве города всякий обязан оказать законную помощь другому по мере своих сил». Вот хартия коммуны Сен-Кантена: «Члены коммуны совершенно свободны распоряжаться своим имуществом и самими собой. Никто не может потребовать от них чего бы то ни было, если на это не будет решения эшевенов (выбранных голосованием депутатов. – М.К.); никто не вправе обратить никого из них в крепостное состояние».

Иными словами, то был традиционный выход из неразрешимой политической ситуации: город понял, что достоинство горожан не позволяет не подчиниться политике. Вдруг до горожан доходит: помимо нас – государства нет. Разве мы хотели войны с Пруссией? Почему теперь, когда бездарная война проиграна, мы должны выплачивать чужие долги и голодать? Мы не признаем поражения, просто потому что мы не хотели воевать. Если государство и нужно семье (тоже коллективу, но маленькому), то затем, чтобы обеспечить лечение больных, защиту стариков и опеку детей. Но если государство посылает маленький коллектив на войну, убивает главу семейства, отнимает последнее у стариков и не заботится о сиротах, – то зачем государство? Защищать границы, внутри которых властные отнимают последнее у бесправных?

Так, повинуясь простой логике будней, возникает философия самоуправления, которую именуют анархией. Анархист не признает гегельянского смысла, вкладываемого в государство как в абстрактного субъекта права. Анархия в известном смысле родственна марксистским представлениям о финальном этапе коммунизма, когда «свободное развитие каждого есть условие свободного развития всех», но анархист не считает, что следует ждать «царства свободы», каковое может наступить, а может и не наступить. Промежуточный этап – демократический строй, регулируемый социалистами (см. республику Тьера) – проявил себя скверно. Лидер социалистической рабочей партии, который ни одного дня в жизни не работал, разве является авторитетом? Есть литография: обессилевший работяга рухнул на землю, и соглядатай резюмирует: «Так много работать – поневоле устанешь». Ошибочно думать, что Домье изобразил в соглядатае капиталиста; это депутат рабочей партии – член прогрессивного правительства социалистов. Лозунги тех лет обнадеживали, а сведения о том, что «свобода» распределяется в демократическом обществе неравномерно, до граждан доносят потом. Бунты черни подавлялись с тем большим ожесточением, что подавляли их не аристократы, но демократы; демократы считали, что имеют на это право: не они ли показали сочувствие народу, когда следовало сочувствовать? Но сейчас пора поставить на место.

Революцию 1830 г. поддержали все вольнолюбивые творцы; но уже в 1848 г. Готье, Дюма-сын, Гонкуры отвергли даже мысль о солидарности с революцией. Пролетарская коммуна вызвала только гнев. Под письмами, требующими расправы над коммунарами, подписались: Леконт да Лилль, Теофиль Готье, Альфонс Доде, Эжен и Жюль Гонкуры, Эмиль Золя (автор «Жерминаля»), Эрнст Ренан («Жизнь Иисуса»), Ипполит Тэн, Анатоль Франс («Боги жаждут»), Гюстав Флобер («Саламбо»). Ни единый импрессионист, певец Больших бульваров и кафе под сенью лип, не удостоил единым штрихом память расстрелянных коммунаров. Эдуард Мане написал героический холст «Расстрел императора Максимилиана», но не создал реквием казненным у стены кладбища Пер-Лашез. Флобер писал так: «Я считаю, что следовало бы сослать на галеры всю коммуну и заставить этих кровожадных болванов с цепью на шее, как простых каторжников, разбирать развалины Парижа. Но сие, видите ли, ранило бы чувство человечности! Можно быть ласковыми с бешеными псами, но только не с теми, которые кусаются». Курбе был едва ли не единственным среди интеллектуалов Парижа, кто принял участие в работе коммуны (расплатившись заключением в тюрьму Консьержери). Впрочем, из его картин «Веяльщицы» и «Дробильщики камня» можно было заключить, как он себя поведет.

Чтобы не было иллюзий в отношении сходства коммуны Парижа с планами демократов и социалистов-коллективистов, приведу цитату из работы Бакунина «Парижская коммуна и понятие о государственности»: «Это тот пункт (верховная власть государства. – М.К.), в котором принципиально расходятся (…) сторонники сильной власти и абсолютной инициативы государства с федералистами и коммунистами. У них одна цель: и та и другая партия одинаково стремятся к созданию нового социального строя, основанного исключительно на коллективном труде (…) Только социалисты-коллективисты воображают, что они смогут прийти к этому путем развития и организации политического могущества рабочих классов; в особенности городского пролетариата, рука об руку с буржуазным радикализмом, между тем как коммунисты-федералисты, враги всякого смешения и всякого двусмысленного союзничества, думают, наоборот, что они достигнут этой цели путем развития и организации не политического, но социального, следовательно, антиполитического могущества рабочих масс…». «Антиполитическое могущество» трудящихся – Домье – сын стекольщика, художник-гравер, женатый на швее, – был всем естеством и сознанием предан этой социальной морали.