Максим Кантор – Чертополох и терн. Возрождение Возрождения (страница 67)
Урок, полученный в ходе войны с Наполеоном, привел к единству (или взаимозависимости) абсолютной монархии и патриотических интеллектуалов в Испании и России (см. описание процесса обрусения элиты, говорившей прежде по-французски, в романе «Война и мир»). Российскую монархию характеризуют как «просвещенный абсолютизм»; Пушкин сознается в любви к царю уже после того, как его друзей удавили; иные историки говорят об «управляемости» испанского и российского Просвещения – но, возможно, это просто такое «суверенное Просвещение», не французское и не германское, а особенное? Испанский и русский либералы, отдав дань абстрактному просветительству, «духу пылкому и довольно странному», искренне полюбили народную стихию, упиваясь преданиями старины, и согласились, что твердая рука монарха вернее направит путь к прогрессу, нежели мятежи черни или иноземцы. «Хоть у китайцев бы нам несколько занять Премудрого у них незнанья иноземцев», – восклицает Чацкий, а ведь никто не заподозрит Чацкого в том, что он не либерал. То, что Николая I именуют первым европейцем, а Екатерину – просветительницей, в полной мере выражает желание либерала стать «просвещенным» и не утратить сословных привилегий. Как известно, реформы Сперанского завершились ссылкой последнего, а Карамзин заметил, что для России «естественным» является крепостное право.
В «Капричос» добрая половина офортов посвящена судьбе либерала, заигрывающего с темными силами (народной стихией) и одновременно с духовенством, с монархией и новыми веяниями. В «Капричос» тема растерянного кавалера и ищущей выгоды светской дамы повторена многократно. «Они говорят “Да” и отдают свою руку первому встречному»; «Кто здесь очарован?», но самым издевательским является лист «Вот они и образумились», изображающий светских дам, водрузивших на голову стулья кверху ножками – эти персонажи таким образом ищут утерянные основы бытия. Покажется странным, но, внимательно разглядывая «Капричос», трудно найти сатиру на армию – позже в «Бедствиях войны» обличений армии будет в избытке; но не в «Капричос». Особенность постнаполеоновского времени, начала XIX в., в том, что прогрессивной стратой общества стал не интеллектуальный салон, и не народ, и не духовенство, даже не либерал.
Силой, ведущей страну к конституционной монархии и парламентской республике, стало офицерство – и в этом сказалось влияние Наполеона. Генерал Бонапарт показал, что в начале XIX в. стражи (если использовать дефиниции «Республики» Платона) взяли на себя функцию философов и поэтов. Вслед за Наполеоном, утверждавшим, что конституцию можно принести вооруженной рукой, формируется своего рода просвещенный армейский интернационал. В Испании, Португалии, Италии, Греции, России, Венесуэле, Новой Гренаде и Мексике складываются «прогрессивные хунты»; причем в силу профессиональных перемещений и дислокаций возникает своего рода армейский интернационал, ориентированный на наполеоновский опыт. Армейская реформа, происходившая повсеместно в конце XVIII в., превращала армию в часть общества, отказываясь от наемников. В «Духе законов» (ч. XI, гл. 6) Монтескье пишет о том, что армия должна стать народом, как это было в Риме до Мария, дабы не притеснять население, а разделять его заботы. Но, став частью общества во время революции (с 1793 г. введен закон о всеобщей воинской повинности, и армия делается народной), армия становилась привилегированной частью общества: служба на благо Отечества поднимает мужчину в глазах сограждан. Затем, в военизированной империи Наполеона, постоянно находящейся в походе, армия обособилась от общества; но уже иначе, чем прежде, – уже не в качестве наемников, но как самая передовая страта. Часть общества – и самая передовая его часть – осознает себя, как общественную силу.
Альфред де Виньи в книге «Неволя и величие солдата» формулирует комплекс проблем, который встал перед военным в те годы: «Необходимо тщательно определить те случаи, когда военному дозволено будет рассуждать, а также установить, до каких должностных степеней ему следует предоставить свободу суждения, а с нею – возможность поступать по совести и справедливости (…) Хочется, чтобы раз навсегда был положен строгий предел чрезвычайным распоряжениям, отдаваемым армии той самой Верховной властью, которая на протяжении нашей истории столь часто оказывалась в недостойных руках. Пусть никогда не сможет кучка проходимцев, которая дорвалась до диктатуры и опирается на закон, столь же кратковременный, как ее царствование, превратить в убийц четыреста тысяч человек, наделенных чувством чести». Эти слова Виньи могут служить эпиграфом к истории батальонов Риего или восстанию декабристов. Чувство офицерской чести в некий момент (этот момент настал во время торжества Священного союза) делается важнее гибкой позиции либерала-патриота. Уцелевшие ветераны старой гвардии Наполеона примыкали к итальянским карбонариям и к повстанческой армии Риего – не парадокс ли: карбонарии и испанские герильяс сражались против них десять лет назад. М. Миров в статье «Симон Боливар и Кодекс Наполеона» показывает, как Боливар использует Кодекс Наполеона, укрепляя пошатнувшийся авторитет.
Термин «армейский интернационал» звучит странно, если не дико; однако это не первый военный интернационал Европы, существующий поверх границ; таким интернационалом, отстаивающим феодальный уклад, был сам Священный союз, а первый интернационал такого рода сложился во время Крестовых походов. Интернационал Крестовых походов сыграл роль просветительскую, несмотря на жестокую и схоластическую концепцию деятельности. Пронизав национально замкнутые государства общим движением, крестоносцы – помимо прочего – пробудили интернациональную готику Европы, создав прецедент общего дела, внятного в Португалии и Англии одновременно. Стрельчатые арки и, как более мелкая деталь, аркбутаны, ставшие базовой характеристикой готики, еще до Византии появились в ранних сирийских храмах. Проникая через Сицилию, Венецию, Испанию в Центральную Европу, готическая пластика стала доминантной, и в этом, среди прочих факторов, есть заслуга Крестовых походов. Сказанное ни в коем случае не должно умалить лидирующую роль аббата Сюжера – о чем сказано в соответствующих главах, – для данного рассуждения существенно то, что ответом на Священный союз стала интернациональная прогрессивная хунта.
Поновление веры и социального уклада через военный поход – один из исторических алгоритмов европейской истории. Наполеон оживил тот принцип, который связывает движение цивилизации с военным походом, – на этот раз армейский интернационал пожелал изменить уклад Вестфальского мира и принципы Священного союза. Нет причин обольщаться «прогрессивностью» хунты: в конце концов, Франко, Салазар, Пиночет, аргентинская хунта и греческие полковники – прямые наследники революции «по типу Риего», и тем не менее, чтобы оценить ход размышлений Гойи, требуется увидеть ту военную силу, которая обозначила себя как прогрессивная. Как отнесся к этому Гойя – иной вопрос.
Испанский прогрессивный путч начался 1 января 1820 г. с восстания солдат, которые должны были отправиться в Латинскую Америку на подавление мятежных испанских колоний. Риего со своим батальоном движется на Мадрид, по пути войско увеличивается; полковник требует вернуть Конституцию 1812 г. Вслед за Испанией происходит революция в Неаполе. В ночь с 1 на 2 июля 1820 г. карбонарии и военные поднимают восстание. Неаполитанский король Фердинанд IV присягает Конституции, образцом для которой послужила испанская Конституция 1812 г. Схожие восстания происходят в Палермо и Пьемонте. По тому же сценарию разворачивались события в Португалии. 24 августа 1820 г. офицеры подняли военный мятеж в городе Порту. Временная хунта созывает новые кортесы, заставляет находившегося в Бразилии короля Жуана VI принять либеральную конституцию, подобную испанской: отмена инквизиции, привилегий дворянства и т. п. Практически по тому же сценарию развиваются события в Мексике, когда военный Агустин де Итурбиде поворачивает войска на сторону инсургентов и мгновенно захватывает власть. Российские декабристы – один из инвариантов прогрессивных путчистов, идеалом российских гвардейских реформаторов был полковник Риего. 1820-й – год великих надежд; цель ясна: «Константин и его жена Конституция» (так кричали на Сенатской площади), то есть конституционная монархия и прогрессивный парламент. Стыдно интеллектуалу не примкнуть к такому движению, но либеральный интеллектуал России и Испании не уверен в армейском прогрессе.
Революция «по типу Риего», то есть прогрессивная хунта, принуждающая монарха к переменам, была фактически скопирована Пестелем и Муравьевым. Копии испанской Конституции 1812 г. иные декабристы хранили в своих библиотеках. Так же, как революция Риего, восстание декабристов было подавлено.
Разгром «прогрессивных хунт» (испанской, португальской, российской) произошел одновременно. Священный союз благословил французскую интервенцию в Испанию – мрачный юмор истории состоял в том, что на этот раз в Испанию входили французские войска уже не прогрессивного Наполеона, несущего демократические конституционные идеи, но Бурбонов, которые Конституцию ликвидировали. Риего возглавил армию для сражения с интервенцией; одновременно с интервенцией начался роялистский мятеж. Риего был предан, отдан под суд и повешен 7 ноября 1823 г. Одновременно с входом французских войск в Испанию сторонники абсолютизма поднимают в Португалии контрреволюционный мятеж. В России восстание декабристов подавлено, лидеры повешены и сосланы в Сибирь. Пушкин пишет в 1825 г. эпиграмму на Воронцова, злорадствовавшего по поводу смерти Риего: