Максим Кантор – Чертополох и терн. Возрождение Возрождения (страница 39)
И вот в результате деления Европы на суверенные субъекты возникает набор государственных индивидуальностей, разграниченных законом, таможенными правилами, соглашениями по деидеологизации, запретом прозелитизма, секуляризацией церковных земель, соглашениями, предотвращающими произвольно возникающие войны. Не будет ошибкой сказать, что разнообразие индивидуальностей, рожденное Ренессансом, вело в своем предельном развитии и привело к великой войне всех против всех. Но, сказав это, мы должны заключить, что ренессансные автономные индивидуальности нашли воплощение в суверенных государствах. Соблазнительно назвать этот момент торжеством концепции ренессансной личности, но какую именно личность, созданную Ренессансом, следует сравнить с суверенным государством – Альберти или Борджиа? Отождествление Борджиа с типом правителя, который положит конец анархии, вменяют в вину Макиавелли; но когда на руинах несостоявшейся мировой монархии возникли суверенные государства, мысль о том, что возникли многочисленные суверенные Борджиа, приходит сама собой. Автономная ренессансная личность оформлена как государственный субъект; Гегель однажды назовет государственную идею областью «объективного духа» – но что, если «объективным духом» наделен не Альберти, но Борджиа?
Внутри своего организма человек регулирует работу органов, так и государство регулирует права граждан сообразно нуждам. Если государство воплощает ренессансную личность, то его гражданин, чьи функции регулируют, соответствует ренессансным идеалам в меньшей степени. Человек Ренессанса независим сам по себе, подчиняется своим законам. Гражданин демократической республики подчиняется внешним законам, но считает, что государство, принуждающее его к ним, оно и есть ренессансная личность.
Банкир, член гильдии врачей, супруга купца, трактирщик и рыбак – это представители разных социальных страт, степень их личной свободы несопоставима. Персонаж трактирной сцены Остаде не попадет на парадный групповой портрет врачей, но они могут встретиться на льду замерзшей реки, написанной Аверкампом. Обильные натюрморты Класа Хеды никогда не возникнут на столах героев Давида Тенирса, в домике, нарисованном Рейсдалем, не будет интерьера Вермеера, но важнее классового неравенства – осознание равенства правового. Мы видим, как осознание личной свободы смещено в область абстрактного права, хотя конкретно свободным субъектом (наделенным «объективным духом») является государство, а не его гражданин. Свободен ли крестьянин Остаде? Свободен ли рыбак ван Гойена? Свободен ли пьяница Тенирса? Ответ отрицательный – они зависимы от нужды; как ренессансные личности не могут состояться: нет возможности читать, учить латынь и наслаждаться прекрасным. Но они принадлежат к правовому обществу, которое и есть ренессансная личность, объективированная в границах суверенной страны. Свобода личности формализована в объективном духе государства. Такая логика невозможна для личности кватроченто. Герой эпохи Возрождения – живой человек, оценивающий личное бытие по способности мыслить и осуществлять решения; в числе прочих независимых мнений ренессансный человек желает думать и о государственном устройстве. Герои ренессансных портретов думают по-разному о государственном устройстве. Но отныне права ренессансной личности не столь широки; гражданский гуманизм Ренессанса и гражданские права Вестфальского мира – понятия несхожие. Тем не менее гражданин Вестфальского мира считает, что он воплощает ренессансные ценности свободы.
Этот парадокс прежде всего воспет художниками.
Мещане, как объясняет история, это класс передовой и лишенный предрассудков – потому, что опирается на права. Мещане – городские обыватели, ремесленники, мелкие торговцы, лавочники, трактирщики – сословие, не вполне совпадающее с купеческим, но грань размыта; акции Ост-Индской компании принадлежат не всем; но всем принадлежит правовое сознание. Такое сознание отвергает все, что выше собственного понимания свободы; все то, что не вмещается в очерченный законами мир ценностей, считается лишним. Совершив единожды героическое усилие, отстояв маленький мир от империи и от католичества, культура республики объявляет свой мир достаточным для воплощения нужд человечества в целом. Натюрморт с серебряной посудой и жирным окороком утверждает, что, когда владельцу серебряной посуды хорошо, во всем мире стало немного уютнее. Право так полагать выстрадано Восьмидесятилетней войной и борьбой с холодным морем, единством стрелковых отрядов и дамбами, возведенными на болотах.
Первая амстердамская картина Рембрандта «Анатомия доктора Тульпа» (1632) – программное произведение: доктор, одетый как проповедник, объясняет, почему Лазарь никогда не воскреснет и общей идеологии уже не будет. Уверенные лица учеников, ясные взгляды, опрятные костюмы, прописанные в кодексе права – это отныне именуется «гуманизм». И Рембрандт мог бы остаться певцом такого гуманизма. Но случилось так, что Рембрандт выбирает в герои евреев, то есть людей, лишенных всяких прав. И в ту эпоху, когда гуманизм отождествили с юридическими правами, Рембрандт показал, что гуманизм там, где бесправие.
Евреи были изгнаны из Нидерландов указом Филиппа II, стали возвращаться только в конце XVI в., в 1566–1609 гг., то есть одновременно с тем, как в Амстердам приезжает сам Рембрандт. Евреи не имели политических прав в Голландии и должны были приносить в суде специальную еврейскую присягу. Были запрещены браки между евреями и христианами. В 1613 г. амстердамский городской совет исключил евреев из большинства цехов и купеческих гильдий. Евреи исстари известны как хорошие врачи, занимались частной практикой и имели право лечить всех жителей Нидерландов, но при лечении неевреев были обязаны приносить специальную клятву. В Амстердаме христианские врачи и фармацевты были объединены в гильдии, куда не принимали евреев. Евреям-фармацевтам с 1667 по 1711 г. запрещалось продавать лекарства неевреям.
Нет нужды утверждать, что все евреи в Голландии были бедны; это не так. Как и во всяком народе, бедность и нищета соседствовали с богатством. Ростовщики и ювелиры, евреи участвовали в создании сахарной, шелковой, табачной промышленности, в производстве шоколада, покупали акции голландских компаний. Но речь о другом – о политическом бесправии в эпоху прав, понятых как религия. Ведь и герой романа «Айвенго», еврей Исаак, отнюдь не беден – он просто бесправен, гоним, и его жизнь ничем не гарантирована.
Выбирая отверженных в качестве героев (так сделал Гюго в романе «Отверженные»), автор подвергает сомнению концепцию общественного права. Если есть те, кого концепция гражданского права не описывает, значит, право не гуманно – или под словом «гуманизм» имеется в виду не то, что мы привыкли ожидать. На понятии «гуманизм» основана вера в демократию, в республику и понятие независимой личности. Закон – морален, мораль коренится в понятии христианского гуманизма, но Гюго и до него Рембрандт оспаривают универсальность понятия «гуманизм».
Разночтения понятия «гуманизм» можно проследить еще с тех пор, как Данте прославил имперскую модель христианского мира. Данте не свойственно чувство милосердия к отверженным, Данте вовсе не связывает христианство с состраданием; для него гуманизм (сам Данте себя гуманистом не именует, но его последователь Петрарка считает Данте отцом гуманизма) есть строительный материал цитадели прав, империи. Те, кого Данте наделяет правами, получают статус, гарантирующий им сострадание; прочие будут мучиться.
Данте, идеалом которого было правление Октавиана Августа, который выбрал своим вожатым имперского поэта Вергилия, придерживался – в этом нет ничего особенного, это совершенно стереотипная для имперского сознания система рассуждения – того взгляда, что поражение в правах некоторых есть необходимое следствие стабильных прав остальных. Когда Данте рассуждает (в «Пире») о равномерном распределении благ среди граждан, не следует его слова понимать буквально. Тот христианский гуманизм, который Европа вычитала в «Комедии», имеет очень мало общего с христианскими заповедями – и совсем ничего общего с категорическим императивом Канта. В данном случае слово «христианский» следует читать как обозначение идеологии цивилизации, но никак не определение гуманности. Данте, по сути своих моральных критериев, язычник, последователь античной морали империи. Некоторые исследователи (см., например, Голенищев-Кутузов) отмечали жестокость: «Вместе с тем, Данте безжалостен к слабым, ко всем, кто не выдерживает напряжения, необходимого для великих свершений.
– но именовали ее суровой справедливостью. Невозможно определить иной критерий справедливости в унижении слабого, нежели соответствие крепкой имперской власти – но этот критерий и был предложен Данте в качестве гуманного. Граждане XX в. усвоили сарказм Оруэлла «все равны, но некоторые равнее прочих», но на протяжении истории христианской Европы властвует правило «все люди заслуживают гуманизма, но не все могут именоваться людьми и рассчитывать на гуманность». Если быть последовательным, то и фашисты не выступали против «гуманизма», они просто объявили евреев недолюдьми, то есть вывели народ за пределы действия правил гуманности. И было бы лицемерием считать, что данная не-логика не содержится уже в «Комедии» Данте.