Максим Кабир – Призраки (сборник) (страница 10)
– Леший, наверное.
Илья стучит, открывает дверцы. Взгляд скользит по буржуйке, лопнувшему градуснику, по запятнанному матрасу. На полу батарея пустых бутылок из-под водки, и пахнет мочой и потом.
Ксюша дергает приятеля за рукав. К стене прицепа пришпилены глянцевые квадратики: кто-то вырезал из порножурналов фотографии женских гениталий и слепил в единый безобразный коллаж.
– Ну что, будем Лешего дожидаться?
– Я пас!
Они выскакивают из фургончика, бегут, хохоча.
– Ай да Леший!
– Мохнатеньких уважает!
За быстрыми водами Линты темно-зеленый гребень леса. Берега в осоке и тальнике. Булькает топь. Вздуваются пузыри под тиной. Торфяник ждет, когда вернутся его хозяева: кикиморы и хмыри, безглазые болотники.
Тучи гнуса жужжат над покинутым селением. Крылечки бараков утонули в жиже. Проложенная на опорах лежневка провалилась, и приблизиться к поселку невозможно, да и кому вздумается ходить туда?
В окнах темно, точно болотное месиво затопило их изнутри до потолков. Кожей ощущается недобрый взгляд, постороннее присутствие. Умолкает болтовня. Ускоряется шаг.
Гнилая ольха падает в Линту.
Илья смущенно улыбается. Надо говорить громче, шутить чаще, надо освободиться от прилипшей паутинки тревоги.
Ксюша обрызгивает себя спреем, растирает шею. Запрокинула голову, отбросила волосы.
– Чего вытаращился, Марьичев?
Глупо как, черт…
Илья отворачивается, краснея. И вздрагивает.
На опушке, которую они миновали пять минут назад, человек. Он стоит на четвереньках, грудью прижавшись к земле, выпятив ягодицы. На нем маска, плоская, деревянная, с длинным носом. И пучок лозы привязан к пояснице веревкой. И больше ничего на нем нет.
– Что за?..
Человек начинает танцевать, энергично взбрыкивая конечностями, вращая хвостом из лозы.
Ксюша издает неуверенный смешок.
Клинышек деревянного носа тычется в землю, движения нелепы, комичны, но Илья чувствует холодок в животе.
– Что он делает?
– По всей вероятности, изображает какого-то зверя. Лису…
Человек, не прерывая своей пляски, удаляется в подлесок.
– Пошли отсюда, – говорит Ксюша.
Они устали, но, не сговариваясь, идут еще полтора часа. Подальше от танцора.
Тропинка засасывает подошвы, нужно перепрыгивать лужи, перелезать через бревна. Корневище рухнувшей березы напоминает морду со щупальцами.
Вечереет. С прохладой являются полчища комаров.
Они разбивают лагерь на пологом берегу Линты. Ксюша, колдующая над котелком, аромат гречневой каши с тушенкой и потрескивание костра. Илья забывает обо всем – городским так легко забывать. Они сидят плеч-о-плеч, наблюдая, как охотится за рыбой скопа. Величественно расправляет крылья и кружит над водной гладью.
А у Тереховой щербинка между зубами и родинка на ключице.
– Как же красиво, – произносит Илья.
В сером ночном небе мириады звезд. Он передает флягу Ксюше. Та отпивает, морщится.
Огонь защищает от болотных шорохов, плещется умиротворяюще.
– Почему ты поехала со мной? – спрашивает он, глядя на спутницу сквозь пламя.
– Отпуск же.
– А серьезно?
Она отвечает после паузы.
– У меня были отношения с мужчиной некоторое время. Два года или около того. – Она улыбается печально. – Два года и двадцать шесть дней, если быть точной. Он предал меня. Мне необходимо было уехать.
Илья подсаживается к ней и обнимает за талию.
– Ты настоящий друг, – говорит она, наклоняясь к нему. Он прикрывает веки и трогает губами пустоту. Она целует его в висок.
– Хватит с меня коньяка. Пойду спать.
Он желает ей спокойной ночи и, оставшись в одиночестве, пинает консервную банку.
– Идиот! Дурак чертов!
Цедит последние коньячные капли.
За стенками палатки звенят комары и гудит тайга. Она рассказывает на своем скрипучем языке о старых хозяевах. О еженощном празднике в рогатой избе, за тыном из бедренных и берцовых костей. О людях в форме, что прибыли сюда искать Сорни-Най, Золотую бабу, ползали по брусничной поляне и выцарапывали себе глаза. И о ребятах, отправившихся в горы однажды, о том, как они встретили тонконогого старца и больше не жили.
Мерно дышит Ксюша. Илья засыпает, и во сне кто-то ходит на четвереньках по их лагерю.
Они просыпаются с рассветом, завтракают и пьют чай. От растрепанных Ксюшиных волос и детской футболки с Белоснежкой у Ильи щемит сердце. Сколько нежности в нем накопилось за эти годы! А она задумчивая и молчаливая, и время идет, и они идут по песчаной дороге. Подманивает насекомых плотоядная росянка, в сосновых гривах запутались птичьи голоса. Фото на память возле сруба, по венцы зарывшегося в болотистую почву.
Ксюша ругается, споткнувшись о корягу, и раздраженно чешет комариные укусы. Сбегает в малинник, кричит Илье:
– Тут кладбище!
Болото пожрало погост, гробы, мертвецов. Над торфяником возвышаются кресты и пирамидки со звездами. Ил свисает с надгробия Серафимы Пантелеймоновны Поповой, умершей в 1939 году.
– Деревня близко, – говорит Илья.
Две дюжины хат примостились на краю живописного яра. Сверкает первозданной зеленью луг в заливной пойме, и лесные островки охраняют горизонт, словно косматые великаны. К Ксюше возвращается хорошее настроение, она спешит узнать, обитает ли кто в бревенчатых домиках.
Выясняется, что обитают. Поджарая старуха возится на грядке. Кожа у нее бронзовая, косы белоснежные и толстые. И сарафан красивый, сафьянового цвета, с золотым орнаментом.
– Ого, какая модница, – шепчет Ксюша и окликает женщину:
– Добрый день!
Женщина изучает гостей чуть раскосыми, синими как лед глазами.
– Добрый, – сдержанно говорит она.
Ксюша спрашивает про деревню, про старожилов.
– Ворсой деревня зовется, – отвечает женщина. – Так-то три избы заняты, но нынче нет никого, кто в Ивановку ушел, кто рыбачить.
– Вы, бабушка, в тайге давно живете, не знакомо ли вам такое место?
Старуха смотрит на рисунок, но в руки его не берет.
– Нет у нас такого. К Ивановке идите, может, там есть.
– Вы уверены?
Старуха уже уходит в дом, гремит засовом, зашторивает окно.