Максим Кабир – Мухи (страница 56)

Она потрогала себя и обнаружила кровь на подушечках пальцев. Посмотрела вокруг.

Фонарик выпал и светил теперь прямо на нее. Она сидела возле груды костей. Ребра, кости и черепа – целый затор на пути. Предметы под слоем пыли. Осколки бутылок, старомодный школьный портфель, Георгиевский крест, штык от винтовки. Скелеты прислонились к стенам. Таращились, ухмылялись. Все те, кого дом похищал. Кого заманивал в свою паутину. Крестьянские дети, не вернувшаяся домой прачка, повстанцы. Коллекция дома и его сокровища.

– Нет, – прошептала Саша, зажимая рот, – нет, нет, нет!

На одеяле из черепков лежали два свежих трупа. Обнаженная официантка Инна и Сашин крестный. Они обнимались, как найденные археологами помпейские любовники. На горле дяди Коли алела полумесяцем рваная рана.

Саша зажмурилась. Застонала сквозь зубы.

Голос раздался в ее голове. Уверенный и сильный:

«Слушай внимательно. У тебя есть две минуты. Возьми штык».

Голос не принадлежал ни Шуре, ни Александре Вадимовне, но это тоже был ее собственный голос. Знавший чуть больше, чем она.

Саша кивнула. Она подобрала шершавый железный кол. Смочила его своей кровью. Вынула горсть соли из кармана и покрыла сталь белыми крупицами. Она торопилась. Застрявший в останках фонарь светил диагонально, луч выхватывал из темноты рыжий кирпич.

Саша приняла устойчивую позу и обеими руками сжала штык.

«Приготовься, девочка!»

Цвира Минц вползла в круг света. Она цеплялась за потолок кривыми ногтями. Запыленные патлы болтались. Время пожрало красивое тело. Сгнила грудь, усохли конечности. Лицо мумии скалило длинные зубы. Глазные яблоки вращались в гнездах. Паучья тень колебалась на стене.

Цвира закаркала и бросилась вниз. Ногти метили в шею жертвы. Саша встретила врага криком и поднятым штыком. Сталь пропорола ребра. Вошла в плоть, как в мешок с песком. Нанизанная на четырехгранный штык, Цвира зарычала удивленно.

Саша выдернула подсоленное оружие из дымящейся грудины. Занесла его и вонзила в истлевшую морду. Штык пробил череп насквозь. Жуткое лицо развалилось пополам. Цвира Минц осыпалась килограммами пыли и праха. Штык звякнул о кирпич.

Саша подняла фонарик. Не глядя под ноги, пошла вперед. Прощай, дядя Коля, прощай, Ромочка. Я люблю вас очень.

В ушах звучал беззаботный смех крестного, его рассказы о далеких странах.

– Наперегонки! – восклицал Рома и крутил педали велосипеда.

Слезы застили петляющий туннель.

Очередной поворот, и коридор закончился. Под подошвами шуршала рыхлая земля. Своды касались макушки, приходилось пригибаться. Потолок был бронзовым. Вдоль него тянулась скважина. Узкая – и руки не просунешь.

«Я под бассейном, – догадалась Саша. – Я стою на гноище, на могильнике заложных мертвецов».

Страх опустошил.

Саша прислушалась. Не ползут ли к ней снизу? Не скачет ли по туннелю Кучер?

Было тихо. И голос сказал ей, что существует два варианта. Либо за бронзовым щитом будет комната спиритов, либо река и предутренний лес, и коряга у воды, похожая на крокодила. Кто знает, какой из вариантов лучше?

Саша взялась за края скважины. Поразилась: бронза на ощупь была, как брезент, такая же мягкая и податливая. Пахнуло хвоей. Ветерок заиграл в волосах. Верх и низ поменялись местами. Теперь Саша смотрела прямо перед собой. Руки без усилий развели бронзовые створки, как занавес.

Саша затаила дыхание и шагнула навстречу ветру.

Эпилог

Лето близилось к завершению, поздний август развесил на ветках серебристую паутину. Ночи становились прохладнее. Из степи веяло дымком. Шестин звенел колоколами, провожая жаркие дни. Скоро дети отправятся в школы, засядут за учебники студенты. Жизнь продолжится, пойдет своим чередом.

Отец Владимир пересек мост над Змийкой. Миновал новостройки микрорайона. Он брел, любуясь бабочками и стрекозами. Лягушки квакали в болотце, но ничего не могли объяснить. Дом выплыл из-за кустов, одновременно облако спрятало солнце.

Священник не знал, зачем пришел сюда, к старому доходному дому. Будто рассчитывал отыскать ответы. Но ответов не было ни в траве, ни в запущенном цветнике, ни в осоке. Здание бросало к туфлям настоятеля угрюмую тень.

В доме по-прежнему обитали люди. Те, кто спасся в ночь бури. Супружеская пара из второй квартиры – они застряли у родственников, побоялись ехать по затопленной трассе. Жильцы шестой квартиры, которые отдыхали на море. И убитая горем мать Саши. Пять человек будто сквозь землю провалились.

Отец Владимир читал путаные газетные статьи, видел новости и короткую передачу по областному каналу. Дом опустел за одну ночь. Через месяц – ни весточки о пропавших, никаких объяснений и вменяемых предположений. Все сводится к бульварной мистике, к инопланетянам. Кто-то из Речного наблюдал белые вспышки со стороны дома, яркий мигающий свет. Уж не приземлилась ли летающая тарелка в Водопое?

Священник не верил в пришельцев.

Он смотрел на дом, на фиолетовую дверь портала, на орнамент с фруктами и ягодами, на скаты крыши. А дом взирал в ответ подъездными оконцами, глубоко посаженными окнами квартир, чердачной линзой. Дом был древним. Не какие-то там сто двадцать лет. Века и века. Когда еще не существовало Шестина, сельчане сносили к нему своих мертвецов. Плохих мертвецов, из-за которых долго не начиналась весна, мельчала река, болел скот…

Отцу Владимиру однажды приснился сарайчик в поле и похоронная процессия, тянущаяся к нему. И вороны. И мухи.

Следователи ломали головы, проклинали дом по улице Первомайской. Загадка на загадке. Возьмите, например, Валерию Гильдереву. Вечером она вышла с работы, но домой так и не добралась. Ее обнаружили Алексины в подъезде злосчастного дома. Кто-то поиздевался над женщиной. Избитая, с выколотыми глазами, она умерла по дороге в больницу. Вскрытие показало, что желудок несчастной набит тиной и комарами. Да-да, утверждали журналисты «ТВ-Голд», огромная лепешка из комаров. Татьяна Алексина знала Гильдереву. Мало того, судилась с ней за жилплощадь. У Алексиной и ее бывшего мужа было надежное алиби, но полиция до сих пор не могла найти друга их семьи, Николая Веснянского. Его пропажа – еще одна тайна, покрытая мраком.

Татьяна Алексина провела ночь в больнице и спаслась.

Без вести исчезли: Георгий Вещук, первая квартира. Светлана Брусилова, третья квартира. Александра Алексина, четвертая квартира. Инна Лещенко, пятая квартира. И житель Речного Роман Вещук, который пошел к своей подруге А. Алексиной. Пятеро, а с Веснянским – шестеро пропавших. Даже котенок Алексиных сгинул.

Священник хмурил брови, наблюдая за домом. Он вспоминал красавицу Сашу и ее улыбчивого друга. Они чувствовали, что с домом что-то не так. А он не защитил их.

История здорово смахивала на классические байки про остров Роанок. Ни следов взлома, ни перевернутой мебели. Запертые изнутри двери. Безмолвные квартиры. Словно жильцы растворились в воздухе, просочились сквозь пол… или похитители вызвали чертову клининговую службу. Соль, рассыпанная в коридоре Алексиных и немного соли в подъезде, вот и весь беспорядок. Не было даже крови Гильдеревой, хотя Татьяна Алексина утверждала, что накануне кровью были забрызганы лестничная площадка и ступеньки.

Люди забыли свои телефоны, а пенсионер Вещук – инвалидную коляску. Его уносили на руках?

Поисковики прочесали Водопой от комбината до яхт-клуба. Водолазы спускались на дно Змийки. Уфологи били в набат.

Отцу Владимиру снился кошмар: худая черная тварь оседлала Рому и едет на нем по полю. Рома умер и успел разложиться, но руки и ноги его передвигаются, послушные власти наездника. Глаза чудовища вспыхивают синими и оранжевыми отсветами, а в небе сияет неправдоподобно гигантская луна, плоская и растрескавшаяся. Всадник скачет по степи, среди редкого кустарника проступают кости и черепа тех, кого отвергла земля. Горячий ветер бросает в лицо горсти мух.

Из портала выскочили двое детей, мальчик и девочка. Побежали по двору, смеясь. Дом снисходительно следил за ними. Что-то мелькнуло и погасло в окуляре чердака.

Отец Владимир отмахнулся от сонной изумрудной мухи.

Он думал о Саше. О подвале, в который они спускались. Длинные сырые помещения, печи, сумрак и безысходность. За решеткой – лестница, ведущая в странную комнату с бассейном. Дурное место. Гораздо хуже тех сибирских деревень с обветшалыми срубами и погружающихся в почву скитов.

Шестеро пропавших.

Был августовский день, но казалось, из дома дует пронзительный октябрьский ветер. Назойливая муха лезла священнику в рот. Он подумал, что за приоткрытыми подъездными дверьми кто-то стоит. Тощий и черный хозяин чердаков и подвалов. Страшилище, так назвала его умирающая старуха.

Квартиры готовились принять новых жильцов.

Отец Владимир осенил себя крестом и пошел прочь, ускоряя шаг. А дом смотрел ему вслед и обещал наведываться в кошмарах. Скрипнув, сама по себе закрылась дверь. Муха ударилась изнутри в стекло, зажужжала, будто умоляя о помощи.

Священник шел стремительно, и тень ползла впереди него по полыни.

…Саша раздвинула створки. Шагнула наружу, навстречу серому предрассветному миру. В голове клубился туман, а в тумане рыскали мертвецы. Она заморгала, не понимая, откуда взялись эти мысли, и кто такой Кучер, и кто такие зало…

Слово ускользнуло. Солнце, всходившее над рекой, испепеляло образы, ветер очищал разум. Туман развеялся, с ним сгинули жуткие тени. Так, пробудившись, забываешь приснившийся кошмар.