Максим Кабир – Мухи (страница 42)
– Ты не заблудился?
Опять это бульканье.
– Коль?
Инна поднялась. В ту же секунду сквозняк затворил балконную дверь.
«Паршивая дыра над входом».
Она на цыпочках пошла в коридор.
– Как насчет…
Коля полз по паркету. Пытался ползти. Накидка спала, бледные ягодицы выделялись в полутьме. Пальцы цеплялись за доски.
– Ты что? – Она бросилась навстречу, а мужчина булькнул и задрал подбородок. Одной рукой он держался за горло. Из-под пятерни хлестала кровь. В ноздри ударил запах мясного рынка. Красный ручей лился из вспоротой шеи. Глаза Коли выпучились, он замычал. Надулся и лопнул багровый пузырь.
– Бе…
Длинная тень накрыла коридор. Кто-то хихикнул за углом.
– ги…
«Убийца! – промелькнуло в сознании. – Убийца на кухне».
Мужчина, три минуты назад ласкавший ее, рухнул лицом в пол, в липкую лужу.
Инна побежала. Пятки шлепали по доскам. Грудь колыхалась, сердце бешено стучало. Она провернула замок, ожидая, что нож маньяка вонзится в спину. Зарежет, как зарезал Колю.
Дверь распахнулась, Инна вывалилась в подъезд. Понеслась по тамбуру. Ей было абсолютно наплевать, что кто-то увидит ее голой. Смерть шла по пятам, она слышала мерзкий смех в темноте. Лампочка тускло мигала под потолком. Инна выскочила на этаж. Десять метров, и она у соседской квартиры. Абрамовы дома, они вызовут полицию…
Как же так? Как же так получилось?
Инна шагнула по бетону, и что-то боднуло ее в плечо изо всех сил. Ступни потеряли опору. Она вскрикнула и полетела в пустоту. Невесомая, как перышко. Приземлилась Инна на лестнице. Ноги подвернулись, кости сосчитали ступеньки. Она услышала сухой хруст. Скатилась на площадку между этажами и осталась лежать, вывернув конечности.
«Господи, только бы не позвоночник», – подумала она, таращась на кафельную плитку.
Она не почувствовала холодные руки, что окольцевали щиколотки. Но кафель дернулся, ступенька пнула в скулу. Ее потащили обратно, грубо, словно куклу. Слезы застилали кругозор. Она тщетно пробовала кричать. Голова отскакивала от ступенек, мозг трясся в своей скорлупе.
Дверь квартиры захлопнулась, и замок щелкнул. В пустом коридоре красные лужи уменьшались, кровь всасывалась в щели паркета. Дом наводил порядок. Замолчала, не допев куплет, Кайли Миноуг. Коля совершал свое последнее путешествие в стенах здания.
Мир опрокинулся, щека Инны отлепилась от бетона. Ее тащили вверх. Живот царапался о железную лестницу, груди свисали к окровавленному лицу. Она скосила глаза и посмотрела на отверстый люк чердака. Из темноты на нее глядел тот, кого одни называли Баал-Зебубом, иные величали Кучером, а она знала под именем Урфина Джюса.
Заскрежетали петли, и чердак поглотил Инну.
25
Храм
Помилуй мя, Боже, помилуй мя.
О, горе мне грешному! Паче всех человек окаянен есмь, покаяния несть во мне; даждь ми, Господи, слезы, да плачуся дел моих горько.
Отец Владимир был коренным москвичом в шестом поколении и третьим священником в роду. Его прадед умер на Соловках, а дед восемь лет добывал норильский никель. И Владимира сослали, хоть и в тепло. Настали другие времена, травоядные: Горбачев у власти, и церковь осторожно выходила из подполья. В восемьдесят шестом благословением архиерея он был фактически выдворен в провинцию. Тридцатилетний иеромонах высадился на вокзале Шестина. Котомка с книгами, вера в сердце. Ему сразу полюбились тихие улочки, не мощенная камнем набережная, бескрайняя степь. А какие соборы сияли на солнышке, какие купола! И прохожие оборачивались, будто в надежде, что лучшее грядет.
В епархиальном управлении секретарь спросил, высморкавшись:
– За что вас так? Чем владыке не угодили?
– Не тайга ведь. – Иеромонах смотрел на лобастый бюст Ленина. Ветерок бомбил оконную сетку жменями тополиного пуха.
– Хуже, – прогнусавил простуженно секретарь, – болото. Карьеры тут не построите.
«Я так-то храм строить приехал», – подумалось молодому священнику, но вслух он этого не сказал. Не возгордись в деяниях, сказано.
Секретарь выдал документ о назначении. Епархиальный водитель доставил к уполномоченному по делам религии («Как зовут? Какой ты отец мне? Фамилию называй!»), а после повез мимо резных изб и обшарпанных пятиэтажек, мимо возводящихся спальных районов. Шоссе рассекало степные луга.
«Уповаю на милость Твою»…
Машина затормозила в поле.
– Добро пожаловать, – сказал водитель. Вытащил чемодан из багажника. Иеромонах, задрав голову, прикрыв глаза ладонью, глядел на обитель, в которой отныне служил настоятелем.
Церковь не функционировала с хрущевской поры. Деревянная маковка зияла прорехами. Тес прохудился. В притворе колосилась трава. И все равно постройка впечатляла, иеромонах вспомнил наставления зодчим одного митрополита: возводите, как тому полагает мера и красота.
– Двадцать лет снести собирались, – сказал водитель, – колокольню спилили на дрова.
Из ближайшей деревни прибежал приходской староста.
Вида церкви он стеснялся, как чумазого родственника.
– Что ж мы сами-то? Без финансирования, без поддержки? На сторожа епархия копейки не дала. И на казначея, и на регента с хором. Мол, храмов много, а это – рухлядь.
Зажглось паникадило. Отцу Владимиру стало дурно. Пол заливали лужи. Иконостас облюбовали пауки. Престольную икону испоганили матерными словами, пририсовали святым усы. Но с потолка, как и три века назад, взирали строгие и величественные апостолы.
– Здесь клуб был, – виновато промолвил староста, – под фресками танцевали. И я танцевал.
На севере видел отец Владимир деревянные молельни, по венчики вросшие в землю. Старухам приходилось на животах вползать внутрь.
– Вот так вот, – сказал староста.
За дверями загудел двигатель, умчал автомобиль. Священник склонился у Царских врат, поцеловал престол. Ощутил: не вытоптали плясуны Божий дух из церквушки.
– Где мне ночевать?
– Есть келья наверху.
Староста показал ему каморку с лежанкой и закопченным письменным столом. Бойница почти не пропускала свет.
– Мне к жене пора, – сказал староста. – На сносях она. Вы… вы окрестите ляльку?
– Окрещу.
Староста ушел. Отец Владимир поискал на улице колодец, а нашел целую колонку. Набрал ведро, совершил омовение кельи. Поужинал просфорами. И, облачившись в епитрахиль, перепоясавшись, со служебником под мышкой, спустился к алтарю.
– Миром Господу помолимся! О избавитися нам от всякия скорби, гнева и нужды Господу помолимся!
Он служил всенощную в разрушенном храме, провозглашал слова ектеньи, а снаружи шелестела степь, парили летучие мыши, пиликали сверчки. И умолкли будто, когда он сильным и чистым голосом запел Великое славословие.
К утру появился хромой мужичок в кепке. Вручил тарелку горячей картошки, пучок лука.
– Благословите, батюшка. Я за регента могу.
«И сирые и убогие», – вздохнул про себя отец Владимир. Он пригласил гостя в келью. От будущего регента пахло сивухой.
– Далеко ли отсюда действующие храмы?
– Далече. В Шестине уж, у стадиона.
– Туда ездите?
– Туды. Раньше на клиросе там пел, но турнули, – он приставил палец к адамову яблоку, – знамо за что.
– Музыкальной грамоте, литургике обучен?
– Не посрамлю. И за чтеца могу.
– Стихарь есть?
– Женка пошьет.