Максим Кабир – Миры Роберта Чамберса (страница 50)

— Не та барышня, которую я бы кадрил. — Анри усмехнулся.

— Известно, что с ней сталось после тюрьмы?

— Увы. — Он развёл руками.

— Вы очень мне помогли, — произнёс я признательно. — Как всегда.

— Мы с Луи Клодом де Сен — Мартеном несказанно рады.

— Поразительно, где вы всё это достаёте?

— Гугл, — скромно ответил масон.

— Гугл? Что это?

— Не берите в голову.

Я упаковал документы и вдруг вспомнил:

— А Страна Гадаринская существует в реальности?

— Существует. Гадара — древняя крепость в Восточной Палестине. Недавно, к слову, археологи обнаружили там массовое захоронение свиней.

— У кого — то прошла славная пирушка, а?

Но была и иная Гадара, гораздо ближе Палестины. Всего — то в паре часов езды от Парижа. Я наткнулся на неё, изучая в бистро бумаги, касающиеся семейки Валенте. А конкретно — недвижимого имущества. Отель «Бонапарт» находился в городе Каркоза по адресу Гадара, 12. Я перечитал дважды название улицы и басовито хохотнул, напугав модисток, обедающих за соседним столиком.

Интуиция сказала, что я на верном пути. Я не бывал в Каркозе, но редкие упоминания этого города в прессе создавали образ дыры, где и адские врата никого бы не удивили. В начале века в Каркозе злодействовала кровожадная секта Жёлтого Короля, уничтоженная фликами. В тридцатые грабил и убивал Эжен Вейдман, последний человек, публично гильотинированный во Франции. В сорок четвёртом туда хлынули полицаи и прочие приспешники режима; говорили, «Каркоза» никого не выдаёт.

В моих ушах зашелестели свежеотпечатанные стольники с императором Наполеоном. У фонтана Медичи я флиртовал с длинноногими студентками и старался не замечать Максима, угрюмо прохаживающегося между Люксембургским садом и Обсерваторией, где в прошлом году обстреляли «Пежо» сенатора Миттерана.

Домой, на Руа — де — Силь, я возвратился в приподнятом настроении. Сосед слева, глуховатый немец, участник Сопротивления, кухарил: воняло жареным луком. Бубнило радио: сосед справа, русский эмигрант, сражавшийся под крылом Колчака, слушал боксёрский матч.

Я отужинал картофельной запеканкой, плеснул в бокал вина и позвонил клиентке.

— Париж — маленькая деревня, но не настолько же. Если у вашего цепного пса так много свободного времени, он мог бы и сам найти Даниэля.

— Предпочитаю держать процесс на контроле. Что вы узнали?

— Отель в Каркозе всё ещё принадлежит вам?

В голосе мадам Валенте зазвенело раздражение.

— Я предупреждала: дела моей семьи вас не касаются.

— Принадлежит или нет?

— Нет. Отель был продан.

— А Даниэль бывал в Каркозе?

Мадам Валенте задумалась.

— В детстве. Вместе с отцом.

— Они останавливались в «Бонапарте»?

— Предположим.

— У меня нет твёрдых доказательств, но подозреваю, он и теперь там. Могу прогуляться в Каркозу… скажем, послезавтра.

— Завтра же, — перебила мадам Валенте. — За вами заедут утром.

— Я люблю поезда. В авто меня укачивает.

— Завтра.

В трубке раздались гудки. Я забросил ноги на стол и разглядывал групповой снимок надзирательниц. До вступления в свиту они работали фотомоделями, посудомойками, прачками. Что за дьявола выпустил Адольф из адских бездн?

— «Ад — это вагина».

Я невольно взглянул на штаны Аннелизы Кольманн и съеденный ужин встал комом в горле. Ночью мне снилось пурпурное влагалище, шевелящее в небесах набрякшими губами. И я был признателен дуболомам Валенте, разбудившим меня стуком в дверь.

Попытки разговорить «шкафов» не увенчались успехом. Я побузил и затих на заднем сиденье. Пара затылков с одинаковыми складками и жирком на загривках маячили впереди, и я утешил себя фантазиями садистской направленности.

В Сент — Антуане водитель хамски подрезал частный автобус иезуитского колледжа. Не пропустил на «зебре» школьников. Я мурчал мелодию Джерри Ли Льюиса, надувал щёки и поигрывал в кармане кастетом. Вскоре, убаюканный монотонным пейзажем, я прикорнул, а вынырнув на колдобине из дрёмы, увидел холм, увенчанный православной церковью и колокольней, завёрнутой в ячеистую синюю ткань. Кто — то изрисовал штукатурку храма примитивными изображениями глаз: чёрные зрачки и пики ресниц. Выпученные глазища провожали «Ситроен», пока мы не свернули за угол.

Максим уткнулся в карту.

Каркоза наступила внезапно, без размусоливаний и предместий. Я выгнул шею, осматривая классические османовские[22] фасады, однотипные многоквартирные муравейники с козырьками мансард. Дома смыкали ряды и, достигая двадцати метров в высоту, умудрялись казаться великанами. Голуби восседали на карнизах в несметном количестве. Я сообразил, почему эти сизые птицы так привлекли моё внимание: кроме них, вокруг не было ни души.

Своими перпендикулярными улицами и зданиями времён Второй империи Каркоза напоминала Париж, но лишённый ровных стремительных линий и гигантских серых пространств. Париж без людей и радости, «город получаса» на рассвете ранней весной или поздней осенью, когда туман пожирает Дом инвалидов и Елисейские поля, и всякое может случиться во мгле.

Словно у барона Османа остался излишек строительных материалов, но кончилось вдохновение: этот город был спроектирован архитектором, пребывающим в глубочайшей депрессии. Город бросили на произвол судьбы. В просветах между кварталами мелькали коричневатая река и бетонный мол, и ржавые баржи. Клочьями висли изодранные тенты над кофейнями. За пыльными витринами в полумраке заколоченных магазинов вычерчивались силуэты манекенов. И эти болванки тоже вглядывались в автомобиль, посмевший нарушить кладбищенскую тишину Каркозы.

Беспримесное уныние почувствовал я. Компания мордоворотов нисколько не поднимала настроение. И вдруг, точно зрение адаптировалось в темноте, я стал различать жителей. Будто призраки, они таились в тенях и сливались с ландшафтом. Человек в жёлтом дождевике на фоне жёлтой пекарни. Одинокая фигура, прильнувшая к окну парикмахерской. Дети, юркнувшие в подворотню.

«Гадара», — прочёл я надпись на табличке.

Бывший «Бонапарт», низведённый переименованием до «Кактуса», был зажат между двумя домами, как арестант — между конвоирами. Построенный в стиле Прекрасной эпохи, он давно оставил в прошлом свои лучшие дни. Листы жести свисали с кровли на уровне последнего, шестого этажа и грозили, спикировав, отсечь кому — нибудь голову.

Я размял плечи и вдохнул сырой воздух.

— Господа, сгоняйте пока за пивом. Я быстро.

Но Максим уже пёр к открытым дверям и я поплёлся следом.

Внутри «Кактус» был вполне себе «Бонапартом», отрёкшимся от престола и поистрепавшимся на острове Святой Елены. Дубовые панели, полуколонны, мраморная нимфа, лепнина. На «шахматном», в чёрно — белую клеточку, полу — отпечатки грязных подошв.

Консьерж, долговязый паренёк с потрясающим рубильником посреди узкого лица, разложил перед собой газету. Он то ли мастурбировал, то ли чесал яйца, что, знаю не понаслышке, легко перетекает из одного в другое. Будучи разоблачённым, он без смущения вынул руку из брюк, обнюхал пальцы и пошевелил ими, салютуя гостям.

— Что пишут? — спросил я.

— Феллини победил на фестивале в Каннах.

— «Сладкая жизнь»? Я слышал, там уйма эротических сцен.

Консьерж подобострастно искривил губы.

— Надолго в Каркозу?

— Будет видно. Мы ищем…

— Даниэля Валенте, — отчеканил Максим и грубо отпихнул меня в сторону.

— Не знаю никакого…

Максим схватил консьержа за шиворот. Тот взвизгнул — и был извлечён из — за конторки. Номер «Монд» спланировал на пол, рассыпая карточки с обнажёнными негритянками. Под газетой лежал распухший от влаги гроссбух.

— Даниэль Валенте! — Максим встряхнул паренька. И тут произошло нечто невероятное: консьерж укусил мордоворота за подбородок. Прямо — таки впился зубами в кожу! Максим завопил — крик его был для меня чем — то сродни хиту Чака Берри. Так же осчастливливал.

Мой «шкаф» скакал сбрендившим слоном по шахматной доске. Консьерж повис на нём в позе, позаимствованной из Камасутры. Она вроде как именуется «застёжка», эта поза. Вечно бы глазел на гротескную картину, но дела поторапливали.

Я полистал гроссбух. В апреле «Кактус» приютил шестерых. Валенте среди них не было, зато был «Д. Пилигрим». Номер 606. Магистру Гьюдиче понравилась бы магия чисел.

Консьерж бился в медвежьих объятиях Максима и алчно щёлкал зубами. На подмогу спешил водитель. Я оставил голубчиков выяснять отношения. Обогнув клеть допотопного лифта, прытко вскарабкался по винтовой лестнице на последний этаж. Ковровая дорожка расползалась от ветхости под ногами. Пахло плесенью, у плинтусов белела горстка крысиной отравы.

Я перевёл дыхание и вежливо постучал в шестьсот шестой номер.