Максим Кабир – 13 ведьм (страница 68)
Трясущейся рукой она вытерла глаза. Кате полагалось стоять в углу с каменным лицом, в разговоры не вступать, но она положила руку старухе на плечо, сжала.
– Зато у вас внуки, – сказала она. Старуха мотнула головой.
– Теперь Джон всегда будет винить брата, что из-за него отец погиб, – сказала она. – Они уже начали. Орали вчера до хрипоты. Смерть ломает любовь.
– Смерть – часть колеса жизни, мы все на нем распяты, – повторила Катя за кем-то из прошлого. – Чтобы подняться к свету и теплу, оно должно пройти сквозь холод и темноту.
– Это не утешает осиротевших, – мотнула головой старуха, взялась за колеса кресла. – Подержи-ка мне дверь, девочка. Не могу больше.
Катя кивнула, открыла дверь.
– Христос воскрес, – сказала старуха напоследок. – Пасха сегодня.
– Воистину воскрес, – машинально ответила Катя.
Жена Мариуса дотронулась до его лица и тут же отдернула руку, будто, умерев, он стал страшен, нечист, противен. Она тоже не осталась до конца положенного получаса – коротко кивнула Кате, вышла, вытирая пальцы об одежду. Мальчики, не глядя друг на друга, пошли за нею.
Катя заперла дверь, села рядом с мертвецом. На Мариусе была белая рубашка и смешной галстук с динозаврами. Наверное, он был веселым, легким человеком. Шутил с учениками. Был нежен с женщинами. Умен. Любопытен. Страстен. Стонал, когда кончал. Любил горы. Ходил в музеи, трогал старые камни, носил на руках младенцев, тихо пел им румынские колыбельные, радовался снегу на Рождество, плавал в бассейне, разрезая сильным телом синюю воду, смотрел документальные фильмы про природу, собирался написать книгу о шпионах. Или о детях. Или о любви.
Катя положила руку ему на грудь.
Она его любила.
Любовь-для-себя знала, что его можно вернуть, накачать энергией, потащить, сорвать с колеса, на котором он уже глубоко уехал в небытие, в посмертие, в темноту.
Любовь-для-него знала, что его нужно отпустить, оставить на колесе мира. Отказаться от него, как она отказалась от Фрейи. И тогда, возможно, на следующем обороте колеса…
Катя наклонилась и поцеловала Мариуса в ледяные губы, чувствуя его вкус, его запах, морскую воду и дыхание смерти – великого моря.
Мариус не хотел умирать, но умер, исчез под темной водой, захлебнулся ею. Тащить его обратно – Катя поняла это так остро, что в груди заболело, – было бы насилием, таким же, как то, что делал с нею Джастин, убеждая себя, что радуются этому они оба.
Никого нельзя насильно осчастливить. Никого нельзя насильно оживлять.
Катя вздохнула, вытерла слезы и отпустила колесо жизни и смерти Мариуса, которое целую минуту держала за ступицу, в невесомости своего решения. Колесо закрутилось. Нерастраченная энергия колола Катины пальцы, было больно, но она сжала кулаки, загоняя ее обратно под вулкан.
Можно было поднять веко Мариуса и посмотреть, какого же цвета глаза, но она не стала. Забрала на память только галстук с динозаврами. Скрутила, сунула в карман.
пять
Закрыв дверцу холодильника, Катя повернулась ко второй каталке.
Она была ведьмой, дочерью ведьмы, ее кровь была черна, сила луны поднимала ее в небо.
Ведьма знала, что ей нужно сделать.
Она открыла сейф с инструментами для вскрытия. Вообще-то никому не полагалось знать код, но знали его все сотрудники, потому что Джим, патологоанатом, «плевать хотел на правила, придуманные занудами» и то и дело просил принести и подать что-то из сейфа.
Катя помогала на вскрытиях. Она знала как. Хотя, конечно, у нее вышло не так гладко и быстро, как у Джима.
Она посмотрела в желтое запрокинутое лицо мамы над разверстой грудной клеткой. Сердце было черным, как кусок смолы. И почему-то еще теплым.
– Принимаю силу ведьмы, кровь черную, мне покорную, в тело мое, – сказала она заклинание, придуманное когда-то девчонкой с татуировками. А потом съела сердце, наклоняясь над грудной полостью, чтобы кровь никуда больше не капала.
Закрыла грудь, убрала тело в холодильник, почистила зубы и прополоскала рот мятным раствором.
Теперь она была сильнее, теперь ведьма была завершена. А скандал с пропавшим сердцем больница замнет.
На стоянке парень орал на бледную девушку:
– Потому что ты дура, Мэри! Говорил – давай я поведу!
– Ты же пьяный, – тихо возразила девушка.
– Я и пьяный лучше паркуюсь, чем ты! Овца тупая!
Катя могла щелкнуть пальцами и что угодно с ним сделать, но она просто наклонила голову и посмотрела на него долгим, тяжелым взглядом.
Парень резко замолчал, покраснел и отвернулся.
Катя вывела мотоцикл с парковки.
У нее ничего не было – только она сама. И свобода.
Свобода искать себя – смотреть на незнакомцев, бродить в толпе, пробовать новое и ждать, что отзовется в сердце. Искать свои кусочки, рассеянные по миру, спрятанные, скрытые. Увидеть Париж, Вену и Петербург. Какие могут быть границы для ведьмы на летающем в полнолуние мотоцикле?
Когда она проезжала мимо церкви, пасхальная служба кончалась, зазвонили колокола.
Сегодня никто не воскрес.
Но впереди было лето.
Владимир Кузнецов
Рыцарь и тьма
Небо цвета индиго. Яркие точки звезд, щербатый полумесяц, кроваво-рыжий, висит низко над черным горизонтом. Камни и песок в мертвенном его свете кажутся белыми, как обветренная кость. Или это кости покрывают землю так густо? Тысячи убитых, чьи трупы собраны в гигантские смердящие падалью холмы, обглоданные стервятниками и шакалами. Словно на Рогах Хаттина…
Проклятая земля. В черной насмешке назвали ее Святой. Здесь нет ни капли святости – лишь греховная жестокость, неумолимая ненависть. Богомерзость и богопротивность всего мира, скрученные в единый, сочащийся сукровицей и гноем узел.
Тяжелые шаги отдаются глухим звоном. Он хорошо знаком всякому мужчине – так звенит рыцарская кольчуга. Топфхельм, темный и помятый, наклонен вниз, словно владелец утомился от его тяжести. Намет изодран и потемнел от пыли и крови. Сюрко порван в лохмотья, не разобрать гербовых цветов. Левая рука лежит на яблоке меча, истертые ножны скребут по каменистой почве. Правая держит уздечку коня, устало склонившего шею. Копыта выбивают облачка белесой пыли, танцующей в звездном свете. Франкский воин в полном боевом облачении идет по Королевскому тракту, древнему, как сама эта земля. Он близок к своей цели. Он не видит ее, но знает – идти осталось недолго. Тракт спускается по склону – длинному и крутому. Долина внизу погружена в непроницаемый мрак. Не видно ни одного огонька там, где еще недавно жил небольшой, но оживленный город. В ночном воздухе пахнет гарью.
Рыцарь останавливает коня, не спеша проверяет подпругу, потом садится в седло, ударяет пятками в бока животного. Конь фыркает, мотнув головой, трогается тяжелым, усталым шагом. Спуск длится долго. Ночь, удушливая, но холодная, протягивает свои ледяные пальцы к рыцарю – но это не беспокоит его. Он въезжает в городское предместье. Низкие глинобитные лачуги с плоскими крышами и узкими оконцами ютятся близко одна к другой. Впереди слышится скрип колес. Неуклюжая арба выезжает из-за поворота, влачимая сонным, мосластым волом. Меж двух огромных, выше людского роста, колес сидит сгорбленный сарацин. За его спиной уродливым горбом нагружены мешки с добром, награбленным в пустых домах. Его кожа выжжена солнцем так, что кажется темнее выгоревших серых одежд. Из-за темноты он замечает рыцаря, когда тот уже совсем рядом. Испуганный крик вырывается из груди мародера. Латинянин приближается, молчаливый и недвижный, точно призрак. Сарацин следит за рыцарем испуганным взглядом, не в силах отвести глаз. Он скорее ожидает увидеть в Аль-Кераке Кзыра, легендарного дервиша-пророка, чем латинянина. Уже два месяца минуло с тех пор, как замок страшного Арнаута, прозванного Рыжий Ифрит, пал под натиском правоверных. Все защитники крепости погибли, а те, кто сдался в плен, были угнаны в колодках. И вот воитель-франк, точно сын иблиса, под покровом ночи входит в город. От страха сарацин утратил дар речи, беззвучно лопоча мольбы о спасении…
Рыцарь огибает арбу справа, поравнявшись с возницей. Сверкают в прорези вороненого шлема глаза. С шорохом выскальзывает из ножен меч – мутное, в зазубринах лезвие тускло отражает лунный свет, прежде чем войти в глотку несчастного. Предсмертный крик сменяет хриплое бульканье, черная кровь льется из раны, идет ртом и носом. Рыцарь высвобождает лезвие, убирает в ножны, не озаботившись отереть клинок. Вол, тревожно фыркая от запаха крови, бредет дальше. Рыцарь трогает поводья.
Как странно ему ступать по этим улицам! Еще недавно это была его земля, вотчина, в которой он волен был творить суд над всяким. Вдали, на освещенной лунным светом скале, высится Крак-де-Моав, неприступная твердыня. Рыцарь направляется туда. Дорога почти пройдена – но остаток пути обещает быть самым трудным.
Она ощущает его присутствие. Ощущает и боится. Потому всеми силами постарается помешать ему достигнуть замка.
Город пуст. Многие дома сожжены и разрушены, их закопченные остовы, как скелеты морских чудовищ, торчат из белого песка – изломанные ребра, обуглившаяся плоть. Уцелевшие дома наглухо закрыты – ставни и двери, свет погашен. Сквозь щели не разглядеть даже слабого проблеска. Страх сковывает Аль-Керак. Бродячие псы, худые, шелудивые, глухо рычат из подворотен. Ни один не отважится выскочить на улицу, залаять в голос. Кого они боятся – рыцаря или тех, кто ныне хозяйничает на его земле?