Максим Кабир – 13 ведьм (страница 41)

Особист тряс его за плечо:

– Эй, колдун, подъем!

Сергей моргал спросонья. В казарме было пусто. Видимо, все давно встали.

– Одевайся. И собирай свои вещи. Понял? Все вещи! Здесь твоя служба закончилась.

Сергей сел на койке.

– И куда меня теперь?

Особист вдруг сел на койку с ним рядом.

– Я, Сережа, в мертвых бабок, раздающих самогон, не верю. Но кое-кто у нас верит. Что не спросишь, у кого это «у нас»? Соображаешь, значит. Этим ты мне и глянулся, рядовой Глянцев. Смотри-ка, почти каламбур получился! Так вот, эти самые «кое-кто» хотят с тобой побеседовать. И выпала тебе, как сказала бы твоя покойница с околицы, дальняя дорога. Да что ты бледнеешь? Просто расскажешь опять все. Понял меня? Все что ни спросят!

– И про нас с вами тоже?

– И про нас. Все рассказывай, Сережа. И не бойся ничего. Им с тебя, кроме показаний и подписки о неразглашении, взять нечего. Так что побуду я все же Нострадамусом и скажу, что завтра, крайний срок послезавтра, вернешься ты в часть. Но подчиняться теперь будешь мне. Федя весной увольняется, подготовит тебя на замену. Ты хорошо водишь?

– Отец меня с девяти лет за руль нашего «жигуленка» сажал.

– Вот и славно. Знал бы ты, как трудно найти себе толкового помощника здесь!

– А вам кажется, я подойду?

– Увидим. Одевайся. Сидишь тут в белом, как привидение.

Сергей вскочил и бросился к своему табурету. Первое, что он увидел, была чистая подшива на его воротнике.

Максим Кабир, Дмитрий Костюкевич

Скверна

Ворона поджидала ее на заправочной станции и атаковала, как только она вышла из автомобиля. Огромная черная птица врезалась в ноги, обхватила прохладными шуршащими крыльями. Она зажмурилась в испуге: сейчас костяной клюв распорет джинсы, вопьется в нежное мясо бедра. Но птица медлила; молодая женщина посмотрела вниз и облегченно выдохнула. Брезгливо отлепила притворившийся вороной целлофановый пакет. Пустая нестрашная шкурка, принесенная октябрьским ветром.

– Ты не одна, – сказала она себе и зашагала, стуча каблуками, к светящемуся аквариуму магазина.

У стойки замученный за день работник АЗС обслуживал змейку клиентов. Звенел кассовый аппарат, радиоведущий желал хорошей дороги ночным путешественникам. Привычные, умиротворяющие звуки.

Женщина почесала ладонь. Кожа была холодной и липкой, будто прикасалась к дохлой птице, гладила склеившиеся перья. Пухлощекий мальчик в охвостье очереди таращился на нее, посасывая карамельного кроваво-красного ворона. То есть сказочного петушка, конечно.

Женщина ринулась мимо стендов с журналами, заперлась в туалете.

Зеркало отразило бледное скуластое лицо, большие зеленые глаза, растрепанную прическу.

Зажурчал кран. Пластиковый контейнер плюнул мыльной мокротой. Она тщательно втерла в кисти дешевый клубничный запах, помассировала шею. И успела улыбнуться отражению подбадривающе: улыбка стянулась невидимыми швами, когда кто-то подергал дверную ручку. Взгляд прыгнул в зеркальную глубину.

Ручка плавно приняла горизонтальное положение. Тот, снаружи, определил, что туалет занят и…

И стал ковыряться в цилиндре замка.

Пацан из очереди. Детские шалости. Самое простое объяснение обычно самое правильное.

Замок мелодично пощелкивал. Моргнули флуоресцентные трубки под потолком.

Женщина рывком открыла дверь. На пороге никого не было, мальчик покинул магазин вместе с остальными клиентами. Она заторопилась.

Оплатила бензин и вновь очутилась на улице. Ветер усиливался. Целлофановая птица кружилась по площадке, исполняла глумливый танец и льнула к сапожкам. Горец в комбинезоне кормил ее «фольксваген» из шланга с серебристым клювом.

«Тух!» – тяжело ударило за спиной, и женщина вздрогнула.

«Тух!»

Вдоль заваленного листвой отбойника двигался бродяга. Косматую башку венчала кепка с вороном (да нет же – с кондором!), в бороде запутались перья, и прелые листья, и крысиные хвосты. Вельветовая куртка в заплатах, штанины связаны узлом под брюхом половинчатого человека. Обрубок водружен на деревянную подставку с колесиками. В каждой руке по кирпичу, черному, как закаменелые буханки бородинского, и он (тух! тух!) вколачивает кирпичи в асфальт, подтягивая себя все ближе к заправке.

Зрачки – два репейника под сросшимися бровями – колюче уцепились за женщину. Она попятилась, скорее, в автомобиль. А инвалид распахнул рот, демонстрируя пеньки гнилых зубов, и хрипло закаркал.

– Эх, здорово! – подытожил Женя Самохин, играя магнитными шариками.

Желудок благодушно переваривал мягкую свинину, ноги грели пушистые валенки, а на сердце было светло от выпитой водки. И казались неважными финансовые загвоздки, столичная суета, изжившие себя отношения с девушкой. Ведь вот же, как прежде, остывает уголь в мангале, коптятся сигаретным дымом своды дачной беседки, и лучший друг деловито очищает от фольги картошку, обжигая пальцы об ее золотое нутро. Разве что завтра возраст напомнит о себе похмельем, и гул в ушах проводит на автовокзал. До следующего раза, брат.

Тимка Коротич сидел рядом, большой, основательный, невозмутимый. Стена из поговорки, надежная, валун к лобастому валуну, стена, охраняющая крепость. С таким товарищем – хоть в бой, хоть во враждебный соседний район сливами лакомиться. У женщин нюх на людей вроде Тимы: и семьянин, и трудяга. С руками рвут.

За дачным поселком, за бугристыми холмами горнорудных отвалов заворочался сердитый гром. Ветер подул со стороны карьера, хлестнул мокрым. Пусть гроза – шашлык они доели и дворняг не обидели, теперь можно под крышу, где возле печки славно вопрошать у самого себя: «А помнишь? А как в затопленном карьере купались? А девочек наших, летних, в веснушках, провинциально-очаровательных? И бодуна нет – вскочил, и на пляж! Чего примолк, Тимофей?»

– Каштанку вспомнил, – сказал Тимка, ласково разглядывая собак. Две безродные псины сыто примостились у калитки, замлели от щедрости дачников. – Шикарный зверь был, как нас ждала! А когда вора за задницу укусила! Тихо подкралась, без лая, и – хвать!

Посмеялись, щурясь от дыма.

– Чего не заведете нового сторожа? – спросил Женя.

– Да я тут и не бываю почти. С тобой приехал, а так – работа, отчеты постоянные, – Тимка махнул сигаретной искрой. – Я б давно продал дачу, но Аня против. Она сюда часто ездит, слава Богу, меня с собой не тащит. Ну ты видел на фотках: сад, цветы ее.

– Тебе повезло с ней, – произнес Женя.

Ветер чуть слышно перебирал пожухлую листву, трещали угли и постукивали шарики в Жениных пальцах. Он позволил им прокрутиться вокруг ладони и поймал костяшками, убеждаясь, что алкоголь не притупил реакцию.

– И тебе жениться не помешало бы, – сказал Тимка.

Про разлад в личной жизни друга он не знал. Всего-то не расскажешь, если раз в год встречаться, мельком, на пути из пункта «а», так и не сделавшего счастливым, в бессмысленный пункт «б». А по телефону или скайпу – что за разговор двух людей, которые с седьмого класса – не разлей вода.

Отшутился про женитьбу. Наполнили, чокнулись.

– Остался бы на пару дней, – увещевал Тимка. – Отметим завтра по-человечески, Аню увидишь. Она соскучилась по тебе.

– Не могу, Тим. Шеф закопает.

Шеф – да, противный. Но проблема куда серьезнее: знобит Женю Самохина от чужого уюта, чужой идиллии. Плохо знобит, завистно, до тухлого сарказма. Избегать проще, чтоб дерьмом себя не чувствовать.

Небосвод на востоке полыхнул магнием, озарил поселок. Октябрьскую пустоту улиц. Запломбированные дома. Лето словно сложили и увезли в багажниках последние дачники, как увозят палатки и надувные бассейны. Намели листьев, притрусили следы. Два мальчика здесь сидели – помните таких? Один мечтал стать иллюзионистом, а второй спасателем. Вон где два лысеющих мужика сидят – на их месте.

Собаки встревоженно спрятали хвосты. Пролезли между Тимкиных ног под лавку. Небо уронило на плиты дорожки звучные капли.

Тимка встал проверить окна. Женя взял со стола телефон друга. На заставке – жена. Живут же счастливчики, у которых фоном в гаджетах всегда жены, и всегда улыбающиеся и красивые. А Аня настоящая красавица, глазастая, тонкая. Прическа-каре, длинная изящная шея – «египтянка», прозвал ее Женя, впервые встретив.

Три года назад он еще обитал у родителей, менял профессии, как перчатки, неудобные и грубые. «Пошел бы к Тимочке в офис», – советовала мама. Он почему-то отказывался. Отец-врач устроил на скорую помощь фельдшером.

Как-то прибыли к черту на рога, окраина, рыжая пятиэтажка. Общежитие для бывших воспитанников интерната. В подъезде плач, крики. Летальный исход, два трупа – девка рожала в ванне, сама, потеряла сознание, и младенец захлебнулся. Очнулась, поняла, включила плойку. Сжарила себя в наказание и мертвого сына тоже.

Фельдшер Женя курил на лестничном марше, мысленно подписываясь под заявлением об увольнении. Свободной рукой по привычке катал шарики, жонглировал – успокаивало.

Ощутил на себе взгляд: девушка стояла, опершись о перила, смотрела глазищами цвета сочной весенней листвы.

– Вы фокусник? – спросила она.

Женя сжал шарики в кулаке, дунул, разжал пальцы, показывая пустую ладонь, и девушка зааплодировала.

В кино они пошли вчетвером: Женя, Тимофей, красотка Аня и грудастая да губастая Анина подруга, чье имя Женя выветрил из памяти, зло и без всякого удовольствия кончив в презерватив. Полутьма кинотеатра перетасовала их пары, и вот безымянная подруга уже виснет на нем, давя меж телами объемный бюст, а Тимофей не сводит глаз с Ани, своей будущей жены.