Максим Искатель – Четвертый рубеж (страница 32)

В этот момент из «Нивы» вылез Семён. Он старался держаться позади Бориса, и всё же взгляд, полный плохо скрываемой ярости к людям в форме, не ускользнул от Котова. Лейтенант заметил это и усмехнулся одним уголком рта.

— Кроме того, — продолжил он, и голос стал жёстче, — у нас есть к вам вопросы. Наш «Урал», который вы любезно согласились посмотреть, сегодня утром встал. Потеря тяги, перегрев. Ваши люди что-то подкрутили, и машина сдохла. Это саботаж?

Слово «саботаж» было крючком. Удобным. Им можно закрыть любую ситуацию: отказ, задержку, торг. Можно посадить, можно отнять, можно заставить.

Борис ожидал этого. Он встретил взгляд лейтенанта прямо, без вызова.

— Это закономерный износ, усугублённый плохим топливом, — сказал Борис. — Мы предупреждали, что временная настройка под вашу задачу — припарка. Мы обеднили смесь, чтобы снизить дымность. На изношенной поршневой это ведёт к росту температуры. Если у вас компрессия гуляет, если кольца залегли, если форсунки льют и распыление рваное, перегрев придёт. Ваш двигатель требует капитального ремонта. Не регулировки.

Он говорил не быстро, словно читая инструкцию. Термины звучали убедительно и тяжело. Это была речь человека, который привык отвечать головой, а не званием.

— Могу составить список дефектов, — продолжил Борис. — Если у вас есть моторист, он подтвердит. Если моториста нет, вы можете считать мои слова выдумкой. Тогда только один вопрос: зачем вы нас звали?

Котов на мгновение замер. Он был солдатом, а не механиком. Спорить с этим было сложно. И всё же он привык давить. Он хмыкнул и отвёл взгляд к прицепу.

— Разберёмся, — сказал он. — Ждите здесь.

Он отошёл, поднял рацию, коротко заговорил в неё. Из его фраз было слышно: докладывает, уточняет, просит указания. Приказ он получит, как всегда.

Пока Котов связывался с начальством, Семён, не дожидаясь разрешения, полез в прицеп. Он вытащил несколько мешков и пустую бочку, которую они заранее прихватили «на всякий случай». Солдаты «Батальона» проводили его взглядами. Один шагнул ближе, словно собирался остановить, и передумал. Руки у Семёна двигались быстро, привычно, как в мастерской. Он молча начал собирать конструкцию, которую они с Максимом накидали ночью, при свете фонаря и керосинки.

Это был простой многослойный фильтр, рассчитанный на грязную воду с примесями топлива и ржавчины. На дно бочки он уложил слой речного гравия, промытого ещё дома в корыте, чтобы убрать пыль. Затем слой песка, прокалённого на костре в старой сковороде. Потом толстый слой древесного угля, который Семён сам пережёг из берёзы и ольхи. Уголь он растолок в фракцию, чтобы увеличить поверхность. Сверху снова песок, затем несколько слоёв плотной ткани, снятой с трофейных вещмешков и предварительно вываренной в соде. Между слоями он уложил сетку, чтобы поток не размывал фильтрующие прослойки.

Он работал так, будто рядом не было автоматов. Это выглядело дерзко и буднично одновременно. Врезанный снизу кран он проверил дважды. Прокладка из камеры сидела ровно. Резьбу он промазал вазелином, чтобы вода не подтекала по нитке.

Он зачерпнул ведром из ближайшей проруби мутную, желтоватую воду. Запах у неё был тяжёлый, с горечью. Вода, которая долго стояла в луже рядом с тракторной стоянкой, набирает своё. Семён добавил в нее из литровой бутылки какую то желтоватую жидкость грамм пятьдесят после из шприца выдавил два кубика тягучей как сопли прозрачной субстанции, тщательно перемешал, подождал две минуты добавил ещёкубик какой то желтоватой жидкости которая пахла хлоркой и медленно вылил её в бочку. Солдаты у костра лениво наблюдали, один из них хмыкнул.

— Алхимик, что ли? Золото из грязи добываешь?

Семён даже головы не повернул. Он смотрел, как уровень поднимается, как вода уходит в слои, как ткань темнеет, как песок «садится».

Через несколько минут из крана тонкой, ровной струйкой потекла вода. Онастала кристальной, как из скважины у них дома. Для такой грязной воды это было почти чудо. Семён набрал стакан, посмотрел на просвет. и сделал большой глоток.

Борис краем глаза видел, как солдаты перестали шутить. Один машинально поправил ремень автомата. Другой прищурился. Третий, тот самый, что стоял в стороне, перевёл взгляд с Семёна на Котова, будто спрашивая: «Это что за фокус?»

Из ворот коммуны в этот момент вышел Фёдор в сопровождении нескольких фермеров. На них были старые ватники, у кого-то меховая шапка с облезлым мехом. Лица серые, усталые. Они держались кучно, будто холод и тревога сжимали их в одно. Они смотрели на происходящее с мрачным недоверием.

— Что здесь происходит? — спросил Фёдор, обращаясь к Котову.

Но ответил ему не лейтенант.

К Семёну подбежала женщина, худая, с измождённым лицом. Под глазами тёмные провалы, губы потресканы. Она указывала на стакан так, словно боялась дотронуться.

— Правда чистая? — спросила она шёпотом.

Семён кивнул.

— Чище, чем было. Кипячение всё равно нужно. От заразы фильтр не спасает. От грязи и мазута спасает.

Женщина выхватила стакан и почти побежала к завалинке, где сидел мальчик. Он кашлял, прижимая к груди тонкие руки. На его рукавах были тёмные пятна, будто он тёр лицо грязными пальцами.

— Пей, сынок.

Мальчик жадно припал к стакану. Он пил быстро, захлёбываясь, и кашель на секунду отступил. Фермеры, до этого смотревшие на приехавших как на очередных чужаков, переглянулись. Один из них сделал шаг ближе к бочке. Другой посмотрел на Котова так, будто впервые увидел в нём помеху, а не защиту.

Этот простой акт — чистая вода, протянутая ребёнку — оказался сильнее демонстрации оружия и лозунгов. Котов это понял. Его лицо стало жёстче. Он, как офицер, видел психологию толпы. Он видел, как в глазах людей страх сменяется интересом к чужакам. Интерес всегда опасен для власти, которая держится на страхе.

Рация на груди Котова ожила. Из динамика хрипло выдавило приказ. Борис уловил несколько слов: «Пропустить», «наблюдение», «не вмешиваться». Лейтенант досадливо сжал губы.

— Вас пропускают, — сказал он, будто отдавал свою собственность в аренду. — Машину оставляете на площадке у ворот. Прицеп под осмотр. Оружие… — он бросил взгляд на Дениса, — если есть, держите при себе. Только без фокусов. Любые работы согласовывать с комендантом.

— Оружия у нас ровно столько, сколько у каждого, кто хочет дожить до утра, — ответил Денис сухо. — Мы приехали чинить. Стрелять тут охотники найдутся и без нас.

Котов сделал вид, что не услышал. Он махнул рукой. Один из солдат пошёл открывать ворота.

Фёдор подошёл ближе. Сначала посмотрел на Бориса, потом на бочку. Глаза у него были настороженные, и в них читалась математика: сколько это стоит, что за это потребуют, чем это обернётся.

— Поговорим, — сказал он коротко. — Только быстро. У нас каждый день на счету.

Борис кивнул. Ему было достаточно одного взгляда на людей за воротами: «Маяк» держался из последних сил, а «Батальон» уже стоял на горле.

Пока Борис вёл свою войну у ворот, в крепости, под ровное дыхание «Левиафана», закладывался фундамент нового мира. Энергия по проводам текла как кровь. Она питала не только механизмы. Она питала режим. График, свет, тепло, порядок.

В дальней, самой тёплой комнате пахло землёй и старыми книгами. Здесь стояли ящики с грунтом, мешки с торфом, банки с семенами. Варя и Екатерина организовали то, что громко называли «школой». У стены висела выкрашенная в чёрный цвет доска, найденная в развалинах, рядом — коробка с обломками мела, срезанными до удобной формы. На партах лежали тетради, собранные по соседям, страницы разнокалиберные, и всё же чистые.

Сидели Андрей, Лена и ещё трое детей фермеров, которых Фёдор после долгих уговоров согласился отправить «на обучение» в крепость. Приходили они по очереди, чтобы на «Маяке» не заметили исчезновения всех сразу. Сопровождал их дед Николай, и каждый раз возвращался к вечеру, неся с собой новости и запах леса.

— Вода, — говорила Екатерина, рисуя мелом круговорот. — Она испаряется с поверхности рек, поднимается, собирается в облака и снова падает дождём или снегом. Всё в мире движется по кругу. Ничто не пропадает. Оно меняет форму.

Она говорила просто, без книжного блеска. Варя добавляла примеры из того, что у детей было под руками: ведро с талой водой, ледяная корка на окне, пар от чайника. Дети слушали, затаив дыхание. Для них, выросших в мире, где главным знанием было умение отличить съедобный корень от ядовитого, это было почти чудом. И всё же Варя следила, чтобы это чудо оставалось полезным.

— Если понимаете круговорот, понимаете и грязь, — сказала она. — Грязь не исчезает. Она переходит в воду, в снег, в лёд. Поэтому фильтр и кипячение — это ваша защита.

Лена подняла руку, как учили.

— А если воды нет? — спросила она. — Если всё замёрзло.

Екатерина не стала уходить в общие слова.

— Тогда нужна энергия, чтобы топить и качать, — ответила она. — Или запас, который готовят заранее. Держать бочки в тёплом месте. Думать на неделю вперёд.

Внизу, в заснеженном леске за домом, Николай учил Андрея другой науке. Там было холоднее. Дыхание висело белой дымкой. Ветки поскрипывали, когда ветер качал ельник.

— Тише, — шипел он на внука, который хрустнул веткой. — Лес слышит. Ты должен в нём идти так, чтобы он тебя не заметил.