Максим Хорсун – Смерть пришельцам. Южный фронт (страница 4)

После налета на Каменку местные ушли, оставив дома. Кто-то подался в «Светлый путь» – коммуну, которую возглавил бывший председатель колхоза Трофимов, опираясь на свою администрацию, специалистов и передовиков. Кто-то присоединился к Старому Режиму – многолюдному образованию, куда охотно шли те, кто до сих пор с ностальгией вспоминал жизнь при царе или имел обиду на советскую власть. Те же, кому любой порядок был словно кость в горле, присоединились к бандам, которых развелось в степи видимо-невидимо.

Бывший мясник Иван Жмых смекнул, что группе людей было бы выгодно сохранить нейтралитет и со «Светлым путем», и со Старым Режимом. Так образовалась независимая Каменская община, выступающая посредником при Обмене между враждующими сторонами.

Степан бы с большей охотой примкнул к коммуне председателя колхоза, поскольку считал, что отец – член партии и офицер – на его месте сделал бы так. Вот только мать захотела остаться в независимой общине, а почему – понял, когда застукал старосту Ивана, выходящего на цыпочках из их новой «квартиры» в общинном доме. И хоть Степан был тогда незрел, не стал он упрекать мать. Отца ведь больше нет… Староста Иван тогда вызвал Степана на разговор и сказал, мол, сынок, скоро тебе восемнадцать, и ты сам решишь, останешься ли с нами или присоединишься к тем, кто больше тебе по душе, но помни, что за землями общины до самого Азова – дикая степь с бандитами и пришлыми, и мы – вроде как на передовой, а на передовой каждый боец – на вес золота. Степан подумал-подумал и остался. С тех пор немало воды утекло…

На курганах дежурили дозорные. Они могли заметить и самого всадника, и то, что Степан сначала чесал с ним лясы, а потом бежал, как черт от ладана. Но могли и не заметить: туман с каждой минутой становился все гуще и холоднее.

Степан едва сам не проглядел дозорного, хотя тот был верхом и стоял не таясь. Боец узнал Степана, окликнул его и отсалютовал, подняв руку с зажатой в ней винтовкой. Молодой охотник ответил ему тем же жестом.

У подножья кургана была пасека. Полтора десятка ульев стояли в три ряда, но ни одной пчелы над ними не вилось. «Погода нелетная», – отстраненно подумал Степан. Пузатый пасечник Сан Саныч мерил широкими шагами пространство между ульями, на его лице читалась озадаченность.

– Степа! Ну-ка ходь сюда! – позвал он.

– Что, дядь Сань? – неохотно отозвался охотник.

– Ты чего не здоровкаешься? – строго спросил пасечник.

– Я утром с вами уже здоровался, – ответил Степан, стараясь, чтоб его голос звучал почтительно. Сан Саныч был контужен на фронте в Великую Отечественную и сейчас заводился с пол-оборота по всякому поводу. В гневе он был страшен и мог наломать дров, это следовало постоянно иметь в виду.

Пасечник задумался, пытаясь припомнить. Глаза его бегали, точно он замышлял что-то недоброе.

– Чего хотели-то, дядь Сань? – спросил на всякий случай Степан, всем видом показывая, что ему не терпится продолжить путь. – Спешу я очень…

– Спешит… – повторил, точно выдвинул обвинение, пасечник. – Поможете мне с Щербиной занести улья? Сегодня, как только чуток стемнеет?

– Помогу, отчего ж не помочь? – заверил Степан. Знать бы, что он не заразился, так можно было бы перетаскать на горбу хоть все ульи в мире. Работы Степка не боялся. Тем более за Сан Санычем не заржавеет отблагодарить бидоном меда. Только бы не костянка…

– Если дождя не будет, слышишь! – крикнул ему вслед пасечник.

Из тумана проявился колхозный сад. Деревья еще не сбросили листву, хотя уже изрядно пожелтели. Пара дворняг кинулись Степану под ноги, норовя потереться об сапоги. Пришлось гаркнуть, иначе и шагу невозможно было ступить.

Длинное, похожее на коровник строение с присыпанной для маскировки ветками крышей – это фруктохранилище, больше двух лет оно служило в качестве главного общинного дома. Под облупившейся стеной в пыли возились куры. С пустых бельевых веревок, прикрепленных с одной стороны к стрехам, а с другой – к крайним деревьям сада, капало. На углу стояла кадка с дождевой водой, рядом на груде старых кирпичей лежало несколько обмылков, кусок пемзы и ковш.

Степан поставил ружье к стене, сбросил макинтош, подсумок с патронами, засучил рукава тельняшки, схватил ковш, мыло и принялся истово тереть руки и лицо, не обращая внимания на то, что вода льется на штаны и в сапоги.

Скрипнули створки ворот общинного дома. Во двор выглянула мать.

– Степ? Так быстро вернулся! Подстрелил чего-нибудь?

– Нет! – бросил он, продолжая тереть себя то мылом, то пемзой, обливаться водой, фыркать и отплевываться.

– Что, совсем ничего? – изумилась мать.

– Совсем ничего! – подтвердил Степан, вымывая из ушей пену.

– Вот те на… а чем мужиков прикажешь кормить, когда вернутся с Обмена?

Степан не ответил, он подумал, что неплохо было бы ополоснуться целиком да сменить одежду. Пойти, что ли, в баньку? Там он как следует пропарится, авось инопланетная зараза, если такая все же прицепилась, дуба даст от перегрева.

– Хотя б ворону какую-нибудь подстрелил, а, сын… – Мать решила добавить немного язвительности. – Может, на суп бы хватило.

– Не оголодает твой Иван! – выпалил, волей-неволей раздражаясь, Степка. – Принеси смену одежды! И брезентовый чехол для ружбайки!

Мать опешила.

– Стряслось что-то, сын?

– Ничего, – буркнул Степан, сгорая от стыда и одновременно коря себя за несдержанность. – Взопрел я! Воняю, как свинья. Все тебе – что да как! Неужели без моего доклада обойтись нельзя?

– Ты, часом, не пьян? – В голосе матери появились обиженные нотки.

– Да нет же! Нет! – Степан всплеснул руками, разбрызгивая воду. – Ты принесешь или как?

– Раскомандовался! Женой командовать будешь, если какая-нибудь дура на тебя только позарится! Сам возьмешь: поди, не инвалид войны!

Мать, рассердившись, отшагнула за порог, притворила скрипучие створки ворот. Было не ясно – поможет или нет. Степка подождал пару минут для приличия, потом плюнул, забросил вещи и ружье на плечо, пошел справляться по поводу бани.

«Трус! Трус! Трус!» – продолжал он корить себя в такт шагам. Нельзя было возвращаться к своим! Что же он творит-то? Уйти бы в степь, пока не поздно. Отсидеться… Да уж, легко было это замыслить, но непросто сделать. Всю жизнь он здесь, будто корни пустил. И не бандитов, рыщущих по степи, он страшился, а перемен и неизвестности за горизонтом.

Как бы поступил на его месте отец? Степан часто мысленно обращался за помощью к бате. Капитан Стариков в его представлении всегда принимал идеальные решения.

Отец на сей раз дал неожиданную подсказку: нужно доложить старосте, что поведал умирающий всадник, и только затем думать о возможном заражении.

Староста Иван сейчас на Обмене… Вернется к вечеру. Схорониться бы до этого времени, чтоб не разбрасывать инфекцию по общинной территории, а он делает все с точностью до наоборот.

Проклятые ноги снова сами по себе принесли его к бане. Чуть покосившаяся изба, от которой за километр разило прелью, торчала из зарослей лопуха и крапивы, точно гриб-переросток. Слышался шум воды: неподалеку находился один из источников, питающих речку. Этот участок местные называли «колодчиком», сюда приходили с ведрами и бидонами, здесь же была восстановлена старая, времен поднятия целины, баня.

Присматривавший за ней дед Бурячок – в телогрейке из овечьей шерсти, стеганых штанах и ушанке с красной звездой – сидел на колоде возле дверей и попыхивал трубкой. За его спиной возвышалась внушительная поленница дров. Дым крепкого самосада смешивался с туманом, наползающим волнами со стороны реки.

– Деда, а искупаться можно? – с ходу спросил Степан.

– Как-как ты сказал? – Бурячок чуть подался вперед и повернул к Степану голову правым ухом.

– Искупаться, говорю, разрешишь? И постираться бы еще…

Дед с легким недоумением осмотрел юношу с головы до ног: одежда в мокрых пятнах, всклокоченные волосы, горящие глаза, ружье, лежащее на плече. Степану стало стыдно, что ходит он как неприкаянный, людей смущает. В степь нужно, скорее – в степь, на простор, подальше от односельчан. Отсидеться, переждать, чтобы быть уверенным…

– Не банный день сегодня, Степа, – ответил дед, взгляд его стал подозрительным. – Или ты забыл?

– Воды теплой нету? – спросил чуть на другой лад Степан.

– Вообще никакой нету, – развел руками дед и пояснил с расстановкой: – День не банный, у меня – выходной. Воду не носил, печь не топил. Спина болит, суставы крутит. Старый я, чтоб банькой каждый день заниматься. Да и ты, чай, не городской, чтоб купаться дважды в неделю.

Степан поджал губы. И тут – неудача! Да, дурная оказалась затея с возвращением. И не пожалуешься же на свою напасть: иначе хуже чем от прокаженного будут шарахаться.

– Говорят, есть такие пришлые, которые очень на людей схожи, – начал дед Бурячок издалека. – Ну, прямо в один в один. Пошел человек в поле или в лес и там пропал. А вместо него вернулся прилетенец с такой же физиономией и таким же станом. Шпионить, стало быть, «блюдечники» подослали. Дома принимают его за своего, встречают, радуются, все двери перед ним открывают… но он много не помнит о себе, о других и о жизни в целом. – Дед прищурился. – И по этой особенности узнать его не слишком трудно, потому что рано или поздно, но обязательно он проколется!