Максим Хорсун – Смерть пришельцам. Южный фронт (страница 20)

– Откуда?.. – простонал Степка. Впрочем, понятно – откуда. Не только у пришлых имелись соглядатаи в Каменской общине.

– Что за цифры, Степа? – Атаман снова наполнил свою рюмку, снова выпил. – Я, как видишь, отношусь к тебе по-дружески, доверительно. Тут могут быть, так сказать, небольшие идеологические разногласия… и я не виню тебя – со школьной скамьи тебе промывали мозги. Но сейчас у нас общий враг – это пришлые. Если у тебя есть что-то, что поможет взять их за задницу, то ты должен об этом рассказать.

Степан сидел, ссутулившись и обхватив себя руками. Кто в детстве не фантазировал, будто попал в плен к «белякам» или к фашистам и будто нужно сберечь военную тайну, невзирая на пытки? Знать бы, какой смысл скрывают роковые числа… Стоит ли этот секрет всего, что довелось и еще доведется пережить? Степан не знал. Более того, он не был уверен, что сможет сейчас назвать код. Цифры вертелись в голове, перепрыгивали с места на место, забывались и вспоминались вновь, внутренний взор Степки был застлан туманом.

– Я не знаю, что означают эти числа, атаман, – проговорил Степка, глядя мимо своего собеседника в окно.

– Это не беда, – тут же отозвался Ермаков. – Мы покумекаем вместе, авось что-нибудь придумаем.

– И Красной армии давно уже нет…

– Если выжили мы, значит, и дальше – не безлюдная пустыня. Числа, земляк!

– Я не могу назвать их, – сказал тогда обреченным голосом Степан.

Атаман поджал губы. Посмотрел на юношу оценивающим взглядом.

– А кому можешь назвать? – спросил он с нажимом. – «Светлому пути»? Председателю Трофимову? Ты бы скорее доверился этим людям, да?

Степан опустил взгляд. Атаман был прав. Бывшему председателю колхоза он бы, пожалуй, все рассказал. Он ведь давно собирался уйти в «Светлый путь». И не потому, что знал Трофимова и доверял ему – он его совсем не знал, – а поскольку считал, что так будет правильно. Председатель Трофимов в его понимании оставался законным представителем власти, а атаман… был врагом всего советского народа. И, что хуже, атаман – опытный производственник, организатор и боец – свернул с пути в самый тяжелый для страны момент, когда его способности пригодились бы СССР как никогда. Но он не пожелал противостоять пришлым и, как последний предатель, вел раскольническую деятельность, воскрешая из мертвых призраков прошлого.

– Ты должен понимать, что мы не отпустим тебя с такой информацией, – опечаленно проговорил атаман. – Одумайся, Степа. Кто его знает, как эти числа способны повлиять на расстановку сил… Мы не можем допустить усиления тех, кто считает себя наследниками СССР. Мои люди имеют право на жизнь! – произнес он убежденно, а затем, поколебавшись, но все же отбросив сомнения, выдвинул верхний ящик стола, достал потертую деревянную шкатулку и открыл ее. Внутри лежали награды. Атаман показал их Степану: медали «За боевые заслуги», «За отвагу», «За оборону Кавказа», «За победу над Германией в Великой Отечественной войне» и орден Славы второй степени.

– Почти триста казаков в ту войну получили звезды Героев Советского Союза, – проговорил он, – а что Страна Советов и Партия пожаловали им в благодарность? Преследования, ссылки, лесоповалы, вечную мерзлоту и голод? Наша станица – как первый зеленый росток на пепелище, первый шаг к возрождению казацкого края, и я готов защищать его любыми средствами.

– Вряд ли эти триста героев затеяли бы раскол в трудное для страны время, – ответил Степан. Ему всем сердцем хотелось избежать этого разговора, не было ни моральных, ни физических сил на споры. К тому же медали времен Великой Отечественной говорили, что атаман – свой, и, соответственно, ему можно было доверить секрет. Но в то же время ему нельзя было доверять, потому что атаман – чужой, враг советской власти. Противоречие разрывало Степана изнутри, причиненная им мука отражалась на бледном, покрытом испариной лице. – Да и есть ли смысл что-то мудрить на пепелище, когда пришлые загнали нас обратно в каменный век? – договорил он через силу.

– Молод ты еще, чтобы такими словами разбрасываться. – Атаман спрятал награды в стол, движения его стали резкими, нервными. – Но если тебе доведется встретиться с председателем Трофимовым, спроси его, любезного, чем он занимался, когда все наши мужики били фрицев?

Степан внезапно понял, что ему стало тяжело смотреть в сторону атамана. Над головой Ермакова возник нимб, сияющий ослепительно-белым светом, от которого резало в глазах. Сначала Степка подумал, будто это – галлюцинация, но уже в следующий миг до него дошло, что свет льется из окна. Что-то полыхало снаружи, оживляя тягостные воспоминания о минувшей ночи.

Пожар? Снова пришлые?

Мысли одна другой тревожнее подстегнули его, словно кнутом, наполнив адреналином кровь.

– Атаман! – Степан вскочил, указал на окно, но Ермаков уже и сам был на ногах, одного взгляда атаману хватило, чтобы понять, что дело неладно.

Хозяйственный двор затопило светом, ничего нельзя было разглядеть сквозь жемчужное сияние, зато слышалось, как встревоженно ржут лошади и как нарастает озадаченный людской гомон.

– Егорка! – закричал атаман во всю глотку, при этом на лице его появилась болезненная гримаса.

Распахнулась дверь, в проеме сверкнули огненно-рыжие усы денщика.

– Батька?

– Что – батька? – прорычал атаман. – Тревогу объявляй! Радиационную!

– Какую-какую? – не понял Егорка.

– Ах, сволочи! Ох, сволочи! – застонал за спиной денщика святой Алексейка.

– Глаза разуй! – прикрикнул атаман, затем снова повернулся к окну. Свечение уже пошло на спад, красно-черная туча взбугрилась над горизонтом. Явление немного походило на хмурый закат, если бы таковой мог случиться вскоре после полудня.

– Ростов… – озадаченно пробормотал Ермаков. – Они ударили по Ростову…

– Кто – они? – всполошился Степан. Он ничего не понимал. Вспомнились слова деда Бурячка, что у пришлых в Ростове теперь центр переделки людей. И туда, по его предположению, могли забрать родичей из Каменской общины. Соответственно, Ростов разбомбили не пришлые: зачем им было громить собственную базу? Да и не пользовались прилетенцы ядерным оружием, им вроде энергетических пушек хватало.

– Кто-кто… Конь в пальто! – Атаман подтолкнул Степана к выходу. – Друзья твои, очевидно, ударили. Сначала на луну ракету запустили, идиоты, раздразнили пришлых, а теперь собственные земли утюжат, – быстро и с обидой в голосе проговорил Ермаков, а затем снова заорал: – Гражданских – в убежище! Скотину – в убежище! И пошевеливайтесь – пока нас не накрыло зараженным облаком.

Снаружи уже кто-то колотил железным прутом по подвешенному рельсу. Станицу охватила суета, хозяйственный двор наполнился испуганными людьми. Казаки, сами еще не до конца опомнившись, занялись организацией эвакуации. А потом все звуки заглушил раскатистый грохот. Это был гром среди ясного неба, услышав который хотелось волей-неволей броситься на землю и закрыть голову руками. С потолков посыпалась труха, бабы испуганно запричитали, псы завыли, скотина заметалась по двору.

– А что за бомба-то? – Денщик с опаской выглянул в окно приемной, но обзор был заслонен боком худой коровы. – До нас достанет?

– А то! – Атаман открыл окно. – Лучко! – позвал он, навалившись на подоконник. – Лучко!

Степан же стоял, словно контуженный. Про респиратор в суматохе он забыл, маска болталась под подбородком. Когда дед Бурячок впервые сказал, что за пределами их полудикой степи мог сохраниться СССР – пусть не в том виде, к которому они привыкли за годы советской власти, – эта мысль ввергла Степана в трепет. Слишком уж было обнадеживающим предположение, чтоб в него поверить. Теперь же он своими глазами увидел доказательство того, что за краем вольных общин по-прежнему существует некая могущественная сила. Сила, способная дать пришлым прикурить. Впрочем, и это тоже было догадкой, поскольку никто не мог сейчас сказать, что на самом деле произошло у горизонта.

– Бери этого гаврика за жабры, – атаман указал прибывшему Кольке Лучко на Степана, – и тащи вместе со всеми в убежище! Глаз от него не отводи, а если что случится – отвечаешь головой. Не договорили мы с ним.

Лучко вытянулся по струнке.

– Так точно! – Он вдруг запнулся, бросил взгляд на Степана. – Виноват, батька! Никак нельзя его со всеми! Кто его знает, сколько придется сидеть в убежище, а он с каждой минутой – все заразнее.

Атаман с досадой дернул себя за бороду:

– Точно! А у меня, братцы, совсем из головы вылетело… – Он повернулся к Степке, увидел, что тот до сих пор не надел респиратор, и заорал: – Почему не в «наморднике»? Ты что, сучий потрох? Мы к тебе – по-хорошему, а ты – как последняя…

– …сво-о-лочь! – подсказал святой Алексейка.

Степан зажал трофейный противогаз под мышкой, схватил двумя руками респиратор. В этот момент дыхание перехватило, в глотке засаднило, будто он полной грудью вдохнул пыльного воздуха. Степан содрогнулся, а затем разразился кашлем, и все тогда отшатнулись от него, закрыв лица руками. Рот наполнила густая мокрота, Степан кинулся к открытому окну и, перевесившись через подоконник, сплюнул. Уставился, цепенея, на желтый комок, отчетливо просматривающийся внутри прозрачной слизи.

Приехали…

С северо-востока подул ветер, был он необычно теплым. Одинокое облако все еще висело вдали темной шапкой, во все стороны от него расползалась серая мгла из пара, дыма и пыли. Вороны беспокойно кружили над станицей, добавляя своим карканьем тревожных нот в мрачную мелодию ожидания беды.