Максим Хорсун – Паутина миров (страница 10)

На опушке Лещинскому пришлось залечь, чтобы переждать патрульный бронеход, которым управлял камерунец Батиста. Белозубая улыбка африканца маячила за лобовым стеклом – бывший футболист вечно чему-то радовался, это не помешало бы ему пальнуть из огнемета по одинокому бродяге. С Батистой Лещинский был почти не знаком. Камерунец говорил только по-португальски и, как ни странно, на языке леворуких нгенов. Ланальюка переводил Батисте приказы и речи Корсиканца. В обществе других гвардейцев, между собой разговаривающих на смеси русского, английского и арсианского, камерунец только широко улыбался.

Когда хруст тяжелых шагов и басовитый рокот турбин затих вдалеке, Лещинский поднялся и бегом припустил в тень эстакады магистрального волновода. Бетонные опоры возносили к пылающим небесам сложное переплетение труб разного диаметра, снизу напоминающее трос толщиной с Останкинскую башню. Коренные обитатели мира под Чертовым Коромыслом не знали многожильных кабелей и прочей проводки. Они передавали и энергию, и информацию через хитроумную сеть волноводов, достигавших порой толщины человеческого волоса. Это было сущим проклятием для механиков, обслуживающих бронеходы и другую технику. Оборванный провод можно соединить, просто скрутив вместе два конца, а попробуйте таким образом починить оборванный волновод!

На Крысином пустыре припекало вовсю. Струи нагретого воздуха поднимались над развалинами. Казалось, что мираж возродил из пепла великолепные здания, которые когда-то здесь возвышались. Но с тех пор, как взрывная волна превратила их в груды щебня и битого кирпича, только мертвое колыхание зноя нарушало покой этого пустынного места. Лещинский шел крадучись. Как и положено побирушке из Чумного городища, рыскающему в поисках хоть какой-нибудь поживы. Ручной излучатель натирал подмышку, тяжелая батарея оттягивала пояс, но эти игрушки в любой момент могли выручить гвардейца, превращенного волею Корсиканца в разведчика-диверсанта.

«Ирония судьбы, – подумал Лещинский, озираясь по сторонам. – Каких-то три-четыре года назад я боялся идти ночью на заброшенное кладбище… И где? В Клетинском бору! А теперь топаю через огромную инопланетную помойку прямиком в логово отъявленных бандюганов, большая часть которых, к тому же, не люди…»

Потягивало гнилым ветерком. Сказывалась близость Канавы. У Лещинского появились попутчики, правда – недолговечные: пылевые смерчи оживили ландшафт. Лещинский узнал место, где недавно шел бой. На слежавшихся грудах мусора гвардеец увидел борозды, распаханные тяжелыми шасси бронеходов. Повсюду валялись обрывки амуниции хитников, обгорелое тряпье, но трупов не было. Божедомы, самая презираемая каста Чумного городища, не только обирали мертвецов, но и пускали в переработку тела. Даже отсюда было видно, как дымят смрадные печи на окраине Пустыря. Ветер доносил кислую вонь, поднимающуюся над щелочными чанами. Божедомы варили мыло.

Ветер стих, и душный, будто мешок, наброшенный на голову, зной вновь навалился на одинокого путника. Лещинский опять прошел под эстакадой волновода, которая пересекала пустыню города в северо-восточном направлении, соединяя Космодром с Грязным портом. Было бы проще двигаться вдоль эстакады, но дальше начинались Поющие руины. Соваться туда не стоило. Года за три до появления Лещинского под Чертовым Коромыслом большая орбитальная станция рухнула на город. Тысячи тонн высокочистых сплавов и композитных материалов, битком набитых сверхточной электроникой, пробили в городских кварталах, прилегающих к Грязному порту, кратер диаметром в полкилометра. Энергия взрыва была колоссальна. Металл станции сплавился с камнем зданий. На месте катастрофы как будто вырос стеклянно-металлический лес, который вибрировал на рассвете под лучами восходящего солнца, оглашая окрестности заунывными звуками. Поговаривали, что Поющие руины радиоактивны, но скорее всего их боялись по привычке, как всего чужеродного и необъяснимого.

Лещинский с удовольствием взглянул бы на Руины – в радиоактивность он не верил, не стали бы аборигены крутить у себя над головами ядерные реакторы – но делать такой крюк любопытства ради – большая роскошь для одинокого разведчика. Поэтому он свернул к набережной Канавы. Здесь начиналась буферная зона, разделявшая владения Корсиканца с дикими кварталами. В хорошие дни, когда солнце не слишком жарило, горячие торнадо не угрожали жилым районам, а из океана не приходила Высокая волна, на набережной собирался стихийный базарчик. Еще издалека Лещинский услышал многоязычный гвалт.

Вдоль парапета растянулись лотки и палатки. Раскачивалась на веревках сушеная рыба, выловленная в Канаве. Бутыли с мутной грибной настойкой призывно поблескивали на солнце. Нгены торговали на развес черным вонючим «божедомским» мылом. Птичники кудахтали, совсем как куры, впаривая немногочисленным покупателям какие-то корешки. Долговязый арсианец разложил на куске полиэтилена самодельные клинки. Лещинский не удержался, попросил у торговца разрешение посмотреть кривой меч, похожий на иззубренный ятаган. Рукоять, выточенная из прочной и эластичной, словно пластмасса, коры мохнатого дуба, пришлась по руке.

– То́хара са? – спросил он у торговца.

Желтоглазый торговец показал три крючковатых пальца, что означало трехдневный «колбасный» паек. Лещинский уважительно поцокал языком и щелкнул себя по кадыку, дескать, товар выше всяких похвал, и только бедность не позволяет мне обладать такой драгоценностью. На что арсианец ответил длинной горловой руладой, обозначающей у выходцев с Арсианы чувство глубокого удовлетворения.

Вернув клинок хозяину, Лещинский неторопливым шагом двинулся дальше. Внедрение в буферную зону можно было считать состоявшимся. Завсегдатаи толкучки не сомневались в его «социальном происхождении». Чтобы закрепить успех, Лещинский выменял у толстой бабы в черном платке и в каком-то невообразимом салопе низку вяленой рыбы-кошмарки. Бабе понравилась пьезоэлектрическая зажигалка. Такого добра во владениях Корсиканца хватало – рукастые нгены изготавливали их в ремонтных мастерских – но для обитателей диких кварталов зажигалки были ценностью.

На ходу счищая с рыбы твердую и колючую чешую, Лещинский начал потихоньку пробираться к выходу из базарчика. Он миновал торговцев хламом, которые примостились на ступеньках лестницы, ведущей к сизой, в масляных пятнах, глади пролива. Лещинскому захотелось посидеть у воды, перекусить, полюбоваться плывущими к океану радужными разводами, отражающими тусклое к вечеру свечение Кольца. Канава обмелела. Начинался отлив. Из ила торчал ржавый остов затонувшего катера. Лещинский присел на ступеньку, принялся зубами отдирать с рыбьего позвоночника розовые ломтики слабосоленого мяса.

– Угости девочку рыбкой, мистер… – раздался сзади испитой голос, лишь отдаленно напоминающий женский.

Лещинский обернулся. Голые кривые ноги в синяках и ссадинах, короткая замызганная юбка, брезентовая куртка, сквозь прорехи видна грязно-серая кожа, тусклые, слипшиеся космы, лицо одутловатое, щербатая улыбка, мутный взгляд – типичная шалашовка, вокзальная шлюха, бомжиха. По виду не понять, – то ли фаг «подобрал» ее где-нибудь в привокзальном сквере, то ли она стала такой здесь.

Лещинский протянул ей недоеденную рыбу. Шлюха проворно схватила полуобглоданный скелет, присела рядом с гвардейцем, кокетливо покосилась. От нее воняло так, что Лещинского замутило.

– Не хочет ли мистер отдохнуть? – осведомилась шлюха.

– С тобой, что ли? – буркнул Лещинский.

Шалашовка заерзала на ступеньке, придвигаясь.

– А хотя бы и со мной! – заявила она. – Я такое умею, что Зойкиным девкам и не снилось.

– Нет уж, благодарю…

Лещинский попытался встать, но вдруг кто-то сзади резко сдернул капюшон с его головы и приставил к горлу холодное лезвие.

– Ша, шеловеше, – прошепелявил неизвестный. – Шти тишо…

Баба визгливо расхохоталась, вскочила, ткнула гвардейцу в лицо недоеденной кошмаркой.

– Побрезговал! – торжествующе выкрикнула шлюха. – Побрезговал, щенок! Скажу Щеру, он мигом тебе муди отрежет!

Чья-то холодная и скользкая лапа быстро обыскала его, отняла нож, рыбу, пайку «колбасы» и фляжку с водой – все, что лежало в просторных карманах плаща. Потом обыскивающий нащупал на поясе Лещинского батарею.

– Шо ту? – поинтересовался Щер.

– Батарея.

– На шо?

– Продать хотел, – ответил Лещинский. – В ней много золота и платины…

– На шо? – тупо повторил Щер.

– Тю, змеюка, – встряла шалашовка, – это же рыжье, лягушачья твоя башка! Отдам Зубодеру, сделает мне платиновые коронки… А ну, импотент, скидавай шмотки!

– Сейчас-сейчас, – проговорил Лещинский. – Пусть только твой Щер заточку спрячет. Я все отдам, в живых оставьте…

– Оставим, оставим, – пообещала шлюха. – Попользуюсь тобой только. А то у этой долбаной ящерицы все не как у людей. У Щера нету хера! – скаламбурила она и зашлась идиотическим смехом.

Лезвие пропало. Лещинский поднялся, принялся медленно расстегивать плащ. Повернувшись вполоборота, он разглядел, наконец, дружка шлюхи. Это был рептилоид. Низкорослый, чуть выше взрослого нгена, ящер уставился на Лещинского немигающим взглядом. В лапах – длинный клинок, наподобие японской катаны, хвост нервно подрагивает.