Максим Гуреев – Тайнозритель (страница 48)

Рассказ Гази Максимилиан Александрович выслушал, стоя абсолютно неподвижно, по стойке «смирно», держа руки по швам.

Видел себя стоящим перед объективом фотокамеры, старался не шевелиться, чтобы не пропустить ни одного слова. А ведь точно так же замирали и геодезисты в ожидании спуска затвора, другое дело, что улыбались, руки запихивали в карманы или складывали на груди, совершенно уподобляясь при этом пропахшим потом и кислым вином римским глинобородым легионерам.

Карадагов жил вместе с матерью в глинобитном болгарском доме на углу Королева и Базарного переулка. Говорили, что именно в этом доме в 1920 году до своего отъезда в Феодосию квартировал легендарный председатель коктебельского ревкома Гавриил Стамов.

Карадагов слышал об этом человеке, даже знал его фотографический портрет, с которого на него смотрел скуластый усатый человек с глубоко посаженными улыбающимися глазами, также знал, что в 1923 году Стамов был убит, и впоследствии одна из улиц Коктебеля была названа его именем.

Карадагов проходил в свою комнату, ложился поверх простыни на спину, а лицо накрывал журналом «Америка», подаренным ему кем-то из отдыхающих. Сквозь глянцевую бумагу проступали буквы и завывание включенного в соседней комнате громкоговорителя. Это мать слушала сообщение об успешно проведенной стыковке космических кораблей «Союз» и «Аполлон».

Космонавты медленно проплывали через длинный, залитый ярким белым светом тоннель и обменивались рукопожатиями.

Журнал медленно сползал по лицу Карадагова, постепенно открывая его лоб и глаза, и тут же ему становилось невыносимо смешно при мысли о том, что стыковочный узел космического корабля, во всех подробностях описанный диктором, напомнил приемный покой феодосийской горбольницы, что на Карантине. Почему? Да потому, что именно сюда его довольно часто привозила мать, и он был знаком почти со всеми санитарами и врачами из реанимации. Они, как и космонавты, всякий раз обменивались рукопожатиями, смеялись.

Журнал, на обложке которого был изображен астронавт, делающий первые шаги на Луне, падал на пол. Особенно на себя обращал внимание скафандр астронавта, в нем, как в широкоугольной линзе, одновременно отражались черное бездонное небо, лунный грунт и даже обернутые специальной фольгой ботинки лунного странника. Если не было возможности увидеть всей фотографии целиком, то можно было бы предположить, что он завернут в эту специальную фольгу с ног до головы.

Как шоколадная плитка.

Как сложенные штабелем бутерброды, приготовленные для поездки за город.

Как мясо в духовом шкафу.

Наконец как, новогодняя свеча.

— Ты гори-гори, свеча Леонида Ильича!

Я повторял по складам: «ты-го-ри-го-ри-све-ча-ле-о-ни-да-иль-и-ча».

Смешно-смешно.

А что было в столовой «Волна» потом? После того как заканчивался обед?

Потом я вставал из-за стола и наблюдал за поварами в белых застиранных передниках. Они выстраивались вдоль дюралюминиевых направляющих, добела вытертых подносами, оказываясь таким образом спиной к раздаче, над которой висел плакат с изображенным на нем пасхальным куличом. Начинали притоптывать, неритмично хлопать в ладоши кассирше, что выходила на середину столовой и, подбоченясь, пускалась в пляс.

Она скользила по бетонному полу больницы на Пряжке почти невесомо, как будто была на фигурных коньках, выполняла антраша, а также прыжки сальхов, ритбергер и бедуинский во вращении.

Однако пасхальный кулич, который висел над раздачей и наблюдал за происходящим, негодовал, разумеется, находил это зрелище омерзительным и крайне небогоугодным хотя бы по той причине, что оно совершенно напоминало танец Иродиады, известный также как танец семи покрывал.

Первое покрывало символизировало усыпанное звездами ночное небо.

Второе покрывало прообразовывало водную гладь.

Третье покрывало, сотканное из грубой верблюжьей шерсти, обозначало бескрайнюю степь.

Четвертое покрывало, украшенное геометрическим орнаментом в виде вифлеемских восьмиконечных звезд, сплетенных виноградной лозой, было символом дыхания жизни.

Пятое покрывало из прозрачного, шелестящего на ледяном ветру газа было символом дыхания смерти.

Шестое покрывало было свитком Завета и олицетворяло премудрость.

И, наконец, седьмое покрывало именовалось «Dies irae» — «День гнева».

И дело было даже не в том, что, скинув с себя семь покрывал, Иродиада искушала верных, но в том, что отныне она получала власть. Оказывалась соблазненной собственными прихотями, собеседовала с демонами, не находя ничего дурного в этом собеседовании, тешила себя, обнадеживала, что отныне всякий ее поступок будет благ и человеколюбив, украшала речь свою изысканным словесным орнаментом, впрочем, лишенным всякого смысла, давала обещания, мечтала о несбыточном, впадала в ярость.

И вот она повелевала принести ей главу Иоанна Предтечи — Ангела пустыни на серебряном блюде.

Пасхальный кулич, творожную пасху и крашеные яйца торжественно выносили на блюде.

Пасха — это имя девочки.

Девочка на фигурных коньках и в цигейковой шубе.

Девочка закрывала глаза руками, но при этом продолжала скользить по льду, пока наконец не выезжала на снег и не падала в сугроб.

Фигуристка-одиночница катает короткую программу.

На картинах художников Северного Возрождения изображены люди, катающиеся в аду на коньках.

Адский грохот отодвигаемых стульев вперемешку со скрежетом подносов по дюралюминиевым направляющим мгновенно и без остатка заполнял все застекленное пространство столовой, превращая его в огромный аквариум под названием «Волна», в котором лениво перемещались полусонные, объевшиеся салатом и макаронами рыбы.

Рыбы плавают.

Макароны плывут.

Этот грохот и возвращал меня к фотографической реальности.

Когда мы приехали в Коктебель на следующий год, то Карадагова уже не было.

Говорили, что он пропал зимой. Пошел пешком в Феодосию через Енишарские горы и не вернулся. Его искали всем поселком почти до мая, но никаких следов не обнаружили, и потому о том, что с ним могло произойти, приходилось лишь догадываться.

Например, он мог встретить на своем пути странников, дервишей, вооруженных всадников, завернутых в войлочные бурки плакальщиц, святых помощников, геодезистов, которые колдовали над теодолитом, римских легионеров, всадников Апокалипсиса.

И именно последние имели полнейшую возможность решить его судьбу.

Они окружали его, спрашивали, куда он идет и зачем. Карадагов сбивчиво отвечал им, что направляется в Феодосию на Карантин, в горбольницу. Всадники с недоверием смотрели на него, а он открывал рот и показывал им свои гланды, тыкал в них указательным пальцем, давился, говорил, что его лечащий врач караимка Вера Исааковна Эгиз прописала ему ингаляции морской солью и водорослями три раза в неделю.

Лошади мотали мохнатыми головами, фыркали, выпуская из покрытых инеем ноздрей густой пар.

Процедура занимала не более получаса. Высокорослая скуластая медсестра надевала на лицо Карадагова резиновый респиратор, включала нагнетатель пара и запускала песочные часы. После чего она садилась рядом и начинала подкрашивать глаза сурьмой.

Известно, что подкрашивание глаз сурьмой улучшает зрение, способствует росту ресниц, удаляет глазные выделения, а также останавливает воспаление век.

Впрочем, предположение, что Карадагов ходил в Феодосию именно на ингаляции, так и осталось предположением. Более того, впоследствии Вера Иса-аковна жаловалась, что ни на одну процедуру пациент Карадагов так и не явился, сетовала на то, что в таком случае гланды могут увеличиваться, воспаляться и становиться источником многих лор-заболеваний.

Всякий раз по возвращении из Коктебеля в Москву мы с отцом проявляли отснятые пленки и печатали фотографии. Потом развешивали их сушиться на кухне, а на следующее утро заталкивали отпечатки в книжный шкаф между книгами, чтобы они таким образом распрямлялись. Проходило время, и мы, разумеется, забывали, что куда положили.

Думаю, что многие из этих фотографий так и лежат в том книжном шкафу по сей день.

7

Читать книгу дней путем перелистывания старых календарей с обведенными в них шариковой ручкой датами. Останавливаться всякий раз в надежде вспомнить, что было именно в тот или иной день, обнаруживать, что большая часть информации стерта из памяти навечно, печаловаться при этом.

Однако, превозмогая уныние, находить возможность собирать из разрозненных, на первый взгляд не имеющих никакого отношения друг к другу воспоминаний общую картину, более напоминающую партитуру музыкального произведения, нежели поэпизодный план с четко прописанным сюжетом.

Мне всегда казалось, что такой подход скрадывает истинное положение вещей, совершенно соделывая известные хитросплетения частью орнамента, именуемого также и полотенцем, коим украшены столпы храма во имя Святых Отцов семи Вселенских Соборов.

Здесь перед солеей на вымощенном чугунными плитами полу стоит инвалидная коляска, по всей видимости, сооруженная из детского трехколесного велосипеда, в которой сидит человек без ног.

Я стою перед входом в евпаторийский краеведческий музей, достаю из кармана носовой платок и сморкаюсь. Вижу свое отражение в покрытой черным лаком рогатой глубинной мине, что выставлена на гранитном постаменте.

Инвалид не знает ни одной молитвы.