Максим Горохов – Творить по-русски. Пять жизней Александра Лапина (страница 2)

Сразу невзлюбили его местные станичники-кубанцы, потомки славных запорожцев, у которых даже язык – и тот был свой, непонятный. Говорили: «Брось ты его, Маруська. Казака найдешь!»

Но так и поселились они в ее избе.

Война тогда шла на севере. Немцы рвались к Москве. А на Кавказе появились только в 1942-м, когда направились на Сталинград. Взяли Ростов, Краснодар… И в это время родители Лапина попали в оккупацию.

Наши войска освободили их станицу в 1943-м, когда гнали гитлеровцев обратно от Сталинграда.

Но после этого Лапины окончательно переругались с местными казаками и перебрались из своей станицы в поселок Янтарный. Там существовал совхоз «Прималкинский» – свиное племенное хозяйство, которое славилось в масштабах всего СССР.

Водителем здесь устроиться не получилось: все машины были на войне. Поэтому отец опять пошел работать помощником кузнеца: мужиков мало – дело нужное.

Вместо жены два года провел в лагерях

А уже после Великой Отечественной, примерно в 1946-м, произошла история, описанная Александром Лапиным в романе «Русский крест». Тогда еще действовал так называемый закон о трех колосках. Мать взяла пару початков на совхозном поле. А с соседкой не поделилась – та и написала куда следует. Пришел участковый, кукурузу изъял. Сравнил с той, что росла на их собственном огороде. Оказалось, сорта разные. Начал составлять протокол на мать. Тут отец возмутился: «Если ее в тюрьму, то детей куда?» А их тогда было уже трое: в 1943-м родился Михаил, старший брат Александра.

В итоге глава семьи взял вину на себя. И посадили его на два года – фактически дали срок по количеству кочанов. В том числе и поэтому его младший сын не испытывает сегодня к советской власти никакой любви. Но он в ту пору еще не родился. А отцу предстояло снова отправиться на север. Только теперь уже на лесоповал.

Снова из рассказов Лапина-старшего: набили их в холодный товарняк. В вагоне разместились кто как. А сам он спасся одним простым способом. Как человек опытный сразу понял: «Если сяду – конец». Поэтому встал. Обнял опору – деревянный столб. Да так три дня и простоял. А когда приехали на станцию, конвой кричит: «Выходи!» Но из их вагона вышли всего трое-четверо. Остальных – около полусотни – выгрузили, раздели да там же и закопали в мерзлую землю. Конечно, блатные устроились в местах потеплее. И до лагеря дотянули. Но в целом из эшелона в 500 сидельцев от силы осталось человек 300.

В пункте прибытия их построили в шеренгу. И спросили: «Специалисты есть? Кто работать хочет?» Те же воры в законе, конечно, отказались. А Лапин, простой работяга, вызвался: «Я пойду».

Так и попал на ферму. А там – огромные свиньи. Просто шикарные. И кормили их молочной сывороткой. Так и сам не пропал с голоду. А заодно увидел в действии «гениальное» изобретение командующего лагерями Френкеля – питание в зависимости от выполнения нормы. Кто не работает, пайку не получает. Так что к весне все блатные почернели, скрючились. Превратились в живые скелеты, с которых даже кожа облазит. С появлением первой травы стали есть ее – и пухнуть. А вскоре – дохнуть как мухи.

Тогда начальник лагеря поручил Алексею вместо кормов на ферму возить на лошади трупы к могилам. Каждый день загружал он их в телегу по пять, десять, а то и больше. И через месяц психика не выдержала: ночами стало сниться, что мертвецы эти идут прямо на него. Тянут руки. Просыпался в ужасе. И в итоге взмолился: «Схожу с ума!» После этого начальник наконец освободил его от такой работы. Перевел в кузню.

С полуторки – на бензовоз

Так и выжил. Вернулся к жене. Дальше продолжал работать помощником кузнеца – молотобойцем. Тогда уже появился на свет второй его сын. А вот приемный еще в годы войны умер от голода, холода и болезней. Маленький Александр сразу стал любимчиком отца. При этом непутевого Мишку он частенько драл как сидорову козу.

В совхоз стали поступать машины. И Алексей снова сел за баранку. Сначала была старая знакомая – полуторка. Потом трехтонный ЗИС – бензовоз. Возил на нем и барду, которой кормили свиней: достаточно было помыть бочку в реке после топлива. А уже позже появился ГАЗ. Конечно, держали Лапины и собственное хозяйство.

Но только техническими или бытовыми вопросами кругозор Алексея не ограничивался. Человек он был въедливый. Интересовался политикой. Советскую власть откровенно ненавидел. Мечтал: вот бы стать фермером, иметь свой кусок земли. Жить как на северах, когда сам кормишься и ни от кого не зависишь. Ночью, проснувшись от шипения отцовского радиоприемника, дети могли слышать «Голос Америки» или «Радио Ватикана». А если мужики вдруг начинали обсуждать вопросы государственного устройства, то тут Лапин-старший, конечно, был в центре внимания.

Так и прожил он свои без малого 80 лет. По дому работал до самого конца. Причем когда бросил шоферить, как-то даже воспрял, ожил. Видимо, бензовоз его угнетал. А умер хорошей смертью. Сначала потихоньку впал в детство. Потом однажды лег спать и не проснулся.

…Задумываясь сегодня об отце, Александр Лапин находит какие-то его черты и в собственном характере. Но любовью к свободе и нежеланием терпеть чужой произвол он обязан не только ему:

– С одной стороны у меня в роду северные охотники, не знавшие крепостного права. С другой – необузданные казаки, вольные люди. Ни у тех, ни у других не было раболепства. Привычки заглядывать в рот вождям. Сегодня даже ученые говорят: работа на помещика могла зафиксироваться на генетическом уровне. А мои предки рабами никогда не были.

И здесь, конечно, пора рассказать историю его матери.

Глава 2

Мать

Мария Трофимовна Кравченко родилась в 1922 году в той же станице Нагутской, где они и встретились с Алексеем Лапиным. В семье кубанских казаков, чьими предками были выходцы из Запорожской Сечи. Сама Екатерина II в свое время переселила их в этот благодатный край. От славных запорожцев и пошел род Кравченко.

Дома у Марии висели фотографии дедов: бравые усатые станичники в компании своих жен важно опирались на сабли. На память от кого-то из них осталась простая медная нагрудная иконка. Лик Христа, который Александр Лапин бережет и поныне.

Когда его будущие родители только познакомились, отец плохо понимал мать: говорила она на суржике. Но завести крепкую семью это не помешало.

«Зачем учиться? Паси гусей!»

Мария иногда рассказывала детям о казачьем быте. В 1930-е, когда началась коллективизация, они были середняками. Держали три пары быков. Имели лошадей. Но работали сами, без батраков: семья была большая. А после того как всех решили согнать в колхозы, на Кубани, как и на Украине, разразился жесточайший голод. Народ начал вымирать со страшной силой. Доходило до того, что пропадали дети. Кто-то из местных даже рассказывал, как заглянул однажды к соседу, а у того на плите – кастрюля, из которой торчит маленькая ступня. Случаи людоедства были не единичными.

Подрубила коллективизация и семью Кравченко. Когда у деда Трофима отняли быков и отвели на общий холодный двор, где они ревели от голода и жажды, ему стало их жалко. И он поругался со скотником. На хрена, мол, нужен такой колхоз. А соседи написали донос. Так и пропал крепкий, зажиточный казак. Больше о нем ничего не известно: может быть, расстреляли сразу, а может, сгинул в лагерях.

Дети его остались без образования. О чем Мария потом жалела всю жизнь. Женщина она была неординарная. Властная. Талантливая. Но отец в свое время не дал ей учиться. И пришлось остаться простой работницей. Окончила всего один класс, когда жила в Красноводске у бездетного дядьки с теткой, которые были железнодорожниками. Но Трофим потом дочь из школы забрал. Свои соображения на этот счет он формулировал так: «Ой, Маруська, иди лучше гусей паси – вот наше образование. И будешь хорошо жить. Учиться не надо».

А ей в итоге пришлось перебиваться тяжелым трудом все в том же колхозе. Из их большой семьи Александр Лапин помнит одного дядьку и одну тетку. А мать была средней. Когда у них все отобрали, приходилось варить суп из лебеды. Весной питались щавелем.

Мать Марии умерла примерно в 1960-м. Семилетнего Сашу заставили тогда нести икону впереди процессии. По его воспоминаниям, идти пришлось далеко и долго. Так он и ковылял в черной холщовой рубашке, проклиная свою участь и не веря в реальность происходящего. На старом фото, сделанном в тот день, из-за гроба бабушки торчит только его голова.

Но то было уже другое время. А в прежние годы Марию после гибели первого супруга выдали замуж за Алексея Лапина. И началась для нее новая жизнь. До этого вдову с двумя детьми местная власть не очень-то жаловала. Фраза: «Я его туда не посылал», – была знакома ей задолго до того, как ее услышали родственники афганцев в 1980-х. Кстати, один ее брат тоже погиб на финской войне. А вот Великая Отечественная их семью не задела.

Немцы приняли за цыганку

Немцы, как мы уже знаем, пришли в те края летом 1942-го, и уже в марте 1943-го оккупантов прогнали. Но матери Лапина их пребывание на кубанской земле едва не стоило жизни. Может, виной тому турецкая кровь (в старые времена казаки приводили из походов пленных турчанок и женились на них), но немцам маленькая и черненькая Мария показалась похожей на цыганку. А евреев, цыган и коммунистов они расстреливали на месте. Хорошо, местные казаки ее отбили. Сказали, что своя.