Максим Горький – Жизнь Матвея Кожемякина (страница 7)
Отец чмокнул губой и громко проговорил:
– Налей сама да и вылакай, – ведьма!
– Брось, матушка! – сказал Яков, махнув рукой, и стал насыпать ложкой в стакан водки сахарный песок.
Баба, похожая на гирю, засмеялась, говоря:
– Какие уж порядки да обряды – цветок-от в курнике воткнут был совсем зря: всем ведомо, что невеста-то не девушка! Сорван уж давно цветочек-от!
Мачеха, наклоня голову, быстро перекрестилась; наклонив голову, Матвей услыхал её шёпот:
– Богородица… благословенная…
Отец встал и рявкнул на баб:
– Цыц!
Словно переломившись в пояснице, старуха села, а он широко повёл рукой над столом, говоря спокойно и густо:
– Вас позвали не уставы уставлять, а вот – ешьте да пейте, что бог послал!
– А я не хочу есть! – заявил Яков, громко икнув и навалившись грудью на стол.
– Ну, пей!
– А я и пить не хочу! Вино твоё вовсе не скусно.
– То-то ты сахару в него навалил!
– А тебе жаль?
Чернобородый мужик ударил ладонью по столу и торжествующе спросил:
– Ж-жаль?
– Ну, сиди! – сказал отец, отмахнувшись от него рукою.
Все кричали: Пушкарь спорил с дьячком, Марков – с бабами, а Яков куражился, разбивал ложки ударом ладони, согнул зачем-то оловянное блюдо и всё гудел:
– И сидеть не хочу! Я – гость! Ты думаешь, коли ты городской, так это тебе и честь?
Отец презрительно чмокнул и сказал:
– Эка свинья!
– Кто? – спросил Яков, мигая тупыми глазами.
– Ты!
Чернобородый мужик подумал, поглядел на хозяина и поднялся, опираясь руками о стол.
– Матушка! Марья! – плачевно крикнул он. – Айдате отсюда!
Вскочила молодая, заплакала.
– Дяденька Яков! Баушка Авдотья, тётенька…
– Молчи! – сурово сказал отец, усаживая её. – Я свиньям не потатчик. Эй, ребята, проводите-тка дорогих гостей по шее, коли им пряники не по зубам пришлись!
Пушкарь, Созонт и рабочие начали усердно подталкивать гостей к дверям, молодая плакала и утирала лицо рукавом кисейной рубахи.
«Словно кошка умывается», – подумал Матвей.
Вдруг поднявшись на ноги, отец выпрямился, тряхнул головой.
– Эх, дружки мои единственные! Ну-ка, повеселимся, коли живы! Василий Никитич, доставай, что ли, гусли-то! Утешь! А ты, Палага, приведи себя в порядок – будет кукситься! Мотя, ты чего её дичишься? Гляди-ка, много ли она старше тебя?
– Стеня и трясыйся должен бы ты, Савелий, жить, – говорил дьячок, доставая гусли из ящика.
– А в нём – беси играют! – крикнул Пушкарь.
Матвей прижался к мачехе, она доверчиво обняла его за плечи, и оба они смотрели, как дьячок настраивает гусли.
Тонкий, как тростинка, он в своём сером подряснике был похож на женщину, и странно было видеть на узких плечах и гибкой шее большую широколобую голову, скуластое лицо, покрытое неровными кустиками жёстких волос. Под левым глазом у него сидела бородавка, из неё тоже кустились волосы, он постоянно крутил их пальцами левой руки, оттягивая веко книзу, это делало один глаз больше другого. Глаза его запали глубоко под лоб и светились из тёмных ям светом мягким, безмолвно говоря о чём-то сердечном и печальном.
Вот он положил гусли на край стола, засучил рукава подрясника и рубахи и, обнажив сухие жилистые руки, тихо провёл длинными пальцами вверх и вниз по струнам, говоря:
– Внимай, Савелий, это некая старинная кантата свадебная!
И приятным голосом запел, осыпая слова, как цветы росой, тихим звоном струн:
Матвей, видя, что по щекам мачехи льются слёзы, тихонько толкнул её в бок:
– Не плачь!
А дьячок торжественно пел, обливая его лицо тёплым блеском хороших глаз:
– Не плачь, говорю! – повторил Матвей, сам готовый плакать от славной музыки и печали, вызванной ею.
Она наклонилась к нему и прошептала знакомые слова:
– Скушно мне…
– Хорошо, да не весело! – буйно кричал отец, выходя на середину горницы. – А нуте-ка, братцы, гряньте вдвоём что-нибудь для старых костей, уважьте, право!
– И веселие свято есть, и ему сердцем послужим! – согласно проговорил дьячок.
Марков схватил гитару, спрятал колени в живот, съёжился, сжался и вдруг залился высоким голосом:
Эх, да мимо нашего любимого села…
А дьячок ударил во все струны, осыпал запевку раскатистой трелью и сочно поднял песню:
Протекала матка Колыма-река…
Отец, передёрнув плечами, усмехнулся молодой, крикнул:
– Ну, Палага, выходи, что ли?
И, одна рука в бок, а другая за поясом, плавно пошёл вдоль горницы, встряхивая головой.
– Видно, идти мне! – робко сказала Палага, встав и оправляя сарафан.