Максим Горький – Жизнь Клима Самгина (страница 89)

У стола дьякон, обучая Макарова играть на гитаре, говорил густейшим басом:

– Согните пальцы круче, крючковатей…

– Вы – извините меня, – заговорил Клим. – Но я видел, что Алина…

Лютов перестал гладить колени и сидел согнувшись.

– Она, в сущности, не умная девушка…

– Женское в ней – умное.

– Мне кажется, она не способна понять, за что надо любить…

– При чем здесь – за что? – спросил Лютов, резко откинувшись на спинку дивана, и взглянул в лицо Самгина обжигающим взглядом. – За что – это от ума. Ум – против любви… против всякой любви! Когда его преодолеет любовь, он – извиняется: люблю за красоту, за милые глаза, глупую – за глупость. Глупость можно окрестить другим именем… Глупость – многоименна…

Он вскочил, подошел к столу и, схватив дьякона за плечи, стал просить:

– Егор, – почитай о неразменном рубле… Ну, – пожалуйста!

– При незнакомом человеке? – вопросительно и смущенно сказал дьякон, взглянув на Клима. – Хотя мы как будто уже встречались…

Клим любезно улыбнулся.

– Смолоду одержим стихотворной страстью, но конфужусь людей просвещенных, понимая убожество свое.

Дьякон все делал медленно, с тяжелой осторожностью. Обильно посыпав кусочек хлеба солью, он положил на хлеб колечко лука и поднял бутылку водки с таким усилием, как двухпудовую гирю. Наливая в рюмку, он прищурил один огромный глаз, а другой выкатился и стал похож на голубиное яйцо. Выпив водку, открыл рот и гулко сказал:

– Х-хо!

А прежде чем положить хлеб с луком в рот, он, сморщив ноздри длинного носа, понюхал хлеб, как цветок.

Лютов стоял, предостерегающе подняв правую руку, крепко растирая левой неровно отросшую бородку. Макаров, сидя у стола, сосредоточенно намазывал икрою калач. Клим Самгин, на диване, улыбался, ожидая неприличного и смешного.

– Ну – вот! – сказал дьякон и начал протяжно, раздумчиво, негромко:

Не спало́ся господу Исусу, И пошел господь гулять по звездам, По небесной, золотой дороге, Со звезды на звездочку ступая. Провожали господа Исуса Николай, епископ Мирликийский, Да Фома-апостол – только двое.

Слушать его было трудно, голос гудел глухо, церковно, мял и растягивал слова, делая их невнятными. Лютов, прижав локти к бокам, дирижировал обеими руками, как бы укачивая ребенка, а иногда точно сбрасывая с них что-то.

Думает господь большие думы, Смотрит вниз – внизу земля вертится, Кубарем вертится черный шарик, Черт его железной цепью хлещет.

– А? – спросил Лютов, подмигнув Климу; лицо его вздрогнуло круглой судорогой.

– Не мешай, – сказал Макаров.

Клим все еще улыбался, уверенно ожидая смешного, а дьякон, выкатив глаза, глядя в стену, на темную гравюру в золотой раме, гудел:

– Был я там, – сказал Христос печально, А Фома-апостол усмехнулся И напомнил: – Чай, мы все оттуда. — Поглядел Христос во тьму земную И спросил Угодника Николу: – Кто это лежит там, у дороги, Пьяный, что ли, сонный аль убитый? – Нет, – ответил Николай Угодник. — Это просто Васька Калужанин О хорошей жизни замечтался.

Закрыв глаза, Лютов мотал встрепанной головой и беззвучно смеялся. Макаров налил две рюмки водки, одну выпил сам, другую подал Климу.

Тут Христос, мечтателям мирволя, Опустился голубем на землю. Встал пред Васькой, спрашивает Ваську: – Я – Христос, узнал меня, Василий? — Васька перед богом – на колени, Умилился духом, чуть не плачет. – Господи! – бормочет, – вот так штука! Мы тебя сегодня и не ждали! Что ж ты не сказался мне заране? Я бы сбил народ тебе навстречу, Мы бы тебя встретили со звоном Всем бы нашим, Жиздринским уездом! — Усмехнулся Иисус в бородку, Говорит он мужику любовно: – Я ведь на короткий срок явился, Чтоб узнать: чего ты, Вася, хочешь?

Лютов протянул левую руку Самгину и, дирижируя правой, шепнул со свистом:

– Слушайте!

Васька Калужанин рот разинул, Обомлел от радости Василий И потом, слюну глотая, шепчет: