Максим Горелов – Датское и нормандское завоевания Англии в XI веке (страница 3)

Что касается неанглийской историографии нормандского завоевания в XIX в. — начала XX в., то здесь прежде всего следует упомянуть книгу известного французского историка О. Тьерри «Завоевание Англии норманнами» (1825, перевод на русский 1904) — типичный образец «описательной» истории, довольно популярного характера. Тьерри рассматривал процесс оседания нормандцев в завоеванной Англии, разделив его на ряд этапов. Однако, в описании событий политической истории он целиком следовал сюжетным линиям нормандских и англо-нормандских авторов, механически перенеся в свою работу многие недостоверные сведения — в частности, легенду о клятве Гарольда (см. ниже), выдуманную нормандскими хронистами.

Российские историки рубежа XIX–XX вв. лишь попутно касались проблематики нормандского завоевания, главным образом в связи с изучением конституционно-институциональной истории английского средневековья (эволюция королевской власти, судебной системы, представительных органов, и т. д.). Так, Д.М. Петрушевский в книге «Очерки из истории английского государства и общества в средние века» (1903) склонялся к поддержке вигской концепции в духе Грина; М.М. Ковалевский, Н.И. Кареев, Т.Н. Грановский занимали более нейтральную позицию, интересуясь больше историей Парламента, то есть, более поздним периодом.

В ключе конституционно-институциональной истории (Verfassungsgeschichte) выдержана и работа немца Р. Гнейста «История государственных учреждений в Англии». Апологизируя англосаксонскую систему местного самоуправления и выводя ее напрямую из «трезвого, нравственного характера» германских народов[18], Гнейст тем самым косвенно превозносит и англосаксонскую государственность, гибель которой он несколько наивно объясняет «чувством островной безопасности», под влиянием которого саксы выказали невнимание и небрежение к военному делу и организации обороны страны на должном уровне, почему и были побеждены нормандцами[19]. В Англии же IX в. Гнейст, напротив, видит едва ли не великую державу в расцвете сил[20], хотя сегодня подобная точка зрения кажется более чем сомнительной. (В корне противоположную точку зрения, подчеркивающую крайний регионализм и политическую раздробленность Англии IX–X вв., см. в ст.: Р. Wormald. The making of England // History Today, vol. 2, Feb. 95.) В конечном счете, как отмечает Гнейст, англосаксы ассимилировали нормандцев и остались «германской нацией… с трезвым и нравственным характером, в отличие от подвижных и блестящих нравов франков» (нормандцев)[21].

Существенным для нашей темы достижением исторической мысли на рубеже XIX–XX вв. стало углубление интереса со стороны нескандинавских историков к истории европейского Севера, к миру викингов и его роли в судьбах народов Европы. Эта проблематика стала выходить за рамки собственно скандинавского исторического достояния. Для истории Англии изучение скандинавского фактора имеет непреходящее значение. Если ранее рассматривалась дуалистическая схема — нормандцы и саксы — то теперь она включила в себя третье звено — скандинавов, и акценты сместились в сторону рассмотрения Англии как арены столкновения разных локальных цивилизационных типов.

В XX в. в исторической науке произошли серьезные изменения; в частности, значительно возрос интерес к исследованиям социально-экономической проблематики. Отчасти здесь сказалось влияние марксизма, акцентировавшего внимание на базисных явлениях. Влияние это было воспринято историками школы «Анналов», объявившими событийную историю «трупом», не заслуживающим интереса. Изучение нормандского завоевания тоже перешло в новое русло, согласно этим новым тенденциям. Если либеральная историография XIX в. описывала войны, борьбу за власть, интриги и междоусобицы правящих элит, то историография 20–60-х гг. XX в. делает упор на социально-экономическую проблематику, изучая долговременные последствия завоевания. В основном это делается в ключе концепции англо-нормандского синтеза, почему мы условно и называем историков этого направления «англо-норманистами», взяв за основу термин «Anglo-Norman studies». Наиболее видные «англо-норманисты» — это, конечно, Ф. Стентон и Д. Дуглас, чьи труды представляют собой фундаментальные исследования аграрной истории английского феодализма и связанных с ней правовых институтов. Они взяли на вооружение концепцию Раунда, развивая традиции торийской историографии. Гегемонию консервативного направления в историографии середины XX в. можно объяснить, по-видимому, и успехами тори на политическом поприще, ведь они долго стояли у руля управления Британской Империей, тогда как либералы уже сошли с политической арены.

Вместе с теорией «феодальной революции» Раунда в труды Стентона и Дугласа перекочевали и симпатии к «сильной руке», к имперскомонархической идее, выпестованной в недрах континентального феодализма. Приоритет государственнического, имперского начала над национальным и единственная правильность континентального пути развития феодализма — таковы основные позиции этих двух авторов по вопросу о нормандском завоевании.

В книге «Вильгельм I и правление нормандцев» Стентон выводит из аграрно-экономического базиса характеристику социально-политических отношений в Англии середины XI в., делая акцент на различиях между югом (Уэссексом) и севером (Нортумбрия и Денло): на Юге — бурно развивающийся феодализм, буквально каждое село имеет своего лорда; на Севере — патриархальное общество свободных крестьян, не знающих над собой господина рангом ниже эрла, архиепископа или короля; патриархальному аграрному укладу соответствует слабая, загнивающая, разлагающаяся в условиях сепаратизма и борьбы за власть между аристократическими группировками государственность; страна раздроблена в социально-экономическом и политическом смысле, связь центра с властью на местах отсутствует, как отсутствует и финансовая система, и боеспособная армия; династия вырождается, на местах всем заправляют группировки знати, особенно на Севере, и т. д. Так оценивает Стентон донормандскую Англию. Идеал для него — динамичное развитие континентальной Западной Европы, рядом с которой Англия выглядит застойной провинцией[22]. Далее, положительно оценивая миграцию нормандских колонистов в Англию при Эдуарде Исповеднике (купцов, военных, и др.), и их созидательную деятельность на местах, Стентон делает довольно рискованный, на наш взгляд, вывод, что завоевание 1066 г. удалось потому, что было органически подготовлено этой мирной «норманизацией» Англии[23]. Вообще, Стентон сильно грешит односторонне пронормандскими симпатиями на протяжении всей книги, ничуть не хуже германиста Фримена. Рядом с нормандцами — носителями всех мыслимых добродетелей и прогресса — англосаксонская знать выглядит оплотом варварства и сепаратизма. Оправдывая вторжение Вильгельма в Англию, Стентон всячески поносит Гарольда и дом Годвинов, пришедших к власти в 1052 г. якобы в результате путча, с помощью пиратов и наемников. Хорошо, что Гарольд погиб при Гастингсе, делает вывод Стентон, ибо, в отличие от Вильгельма, реформ по укреплению государства он все равно не провел, а будущего у англосаксонской государственности не было. Что касается сопротивления саксов, то его Стентон объясняет всецело варварским партикуляризмом местной знати, привыкшей к смутам, а не патриотическим подъемом, поэтому сопротивление завоевателям и было раздробленным, сугубо местным — ведь основы для массового движения не было, так как национальное чувство в то время еще не сложилось[24]. Таким образом, для Стентона сущность конфликта сводилась к борьбе централизаторских устремлений королевской власти (неважно какой этнической принадлежности) и сепаратистской местной аристократии; в этом отношении, Стентон ставит в один ряд столь разные события, как феодальную смуту эрлов 1075 г., патриотические выступления саксов 1068–1071 гг. и борьбу региональных элит в Англии X — первой половине XI вв., объединяя их по принципу «антицентристской» направленности[25].

Понятия «прогресс» и «континентальный феодализм» для Стентона абсолютно идентичны; апологизируя французский вариант развития феодализма в качестве единственно верного пути и увязывая политические тенденции непосредственно с аграрными отношениями, Стентон отказывает в праве на существование другим моделям развития — в данном случае североевропейской, характерной для Англии до нормандского завоевания.

Политической истории вопроса посвящена в известной мере также монография Стентона «Англосаксонская Англия» (1943); его концепция остается в силе, хотя резюме выглядит более нейтральным: он видит заслугу Вильгельма Завоевателя в преобразованиях в сфере политического строительства, и с этой точки зрения предлагает оценивать плюсы завоевания, тогда как никакого культурного наследия нормандцы с собой якобы не принесли[26].

Концепцию Стентона в целом разделяет Дуглас. Правда, в книге «Эпоха нормандцев» (1958) он рассматривает завоевание через призму политических и культурных изменений, не углубляясь в аграрно-экономическую сферу, как Стентон. Зато политические аспекты концепции Стентона он развивает и углубляет до предела. Единственно правильным и прогрессивным путем исторического развития Дуглас считает континентальную феодальную цивилизацию, основанную на трех идеях — империи, монархии и христианства римско-католического толка. Любые другие варианты, по его мнению, являются тупиковыми, чему свидетельством стал развал Империи Кнута и упадок англосаксонской государственности накануне нормандского завоевания. Англия 1066 г. — это застой, бескультурье, засилье олигархических группировок, и т. д., все по Стентону[27]. Англосаксонская аристократия сверху донизу представляется Дугласу «людьми злого и варварского прошлого»[28], а вся борьба с нормандцами — плодом политической отсталости, косности и анархии саксов, не желавших вкусить истинной цивилизации; не случайно, по мнению Дугласа, передовые элементы населения и знати, напротив, поддержали Вильгельма при подавлении Эксетерского восстания 1068 г., отражении набегов англосаксонских оппозиционеров из-за моря, наконец, против восстания эрлов 1075 г.[29] Сакральность королевской власти для него, как и для Стентона, столь велика, что вопрос о национальной принадлежности монарха отпадает, вполне в духе средневекового имперского универсализма. Упоминая о саксах — сторонниках Вильгельма, Дуглас как-то забывает о его противниках, как и о таких портящих образ цивилизаторов-нормандцев фактах, как опустошение Нортумбрии в 1069 г., и др. В целом, объективной исторической задачей Англии середины XI в. Дуглас считает присоединение к континентальной феодальной цивилизации любой ценой, и в нормандском завоевании усматривает ни много, ни мало удачную попытку Европы (!) выполнить эту задачу[30]. Это наводит на очевидную мысль о проецировании присущих современной политической конъюнктуре глобалистских идей на Средневековье, точно так же, как было у вигов с идеями «демократии».