Максим Эрштейн – Великий Вспоминатор (страница 4)

«Тибутибулапов действительно обосрался», – подумал я. Несмотря на царящий в этом заведении тотальный идиотизм, я, выйдя от Тибутибулапова, почувствовал, что настроение у меня улучшается. Может быть, жизнь – не такая уж важная штука, чтобы относиться к ней так серьезно, как это делаю я?

Я решил посетить и двух оставшихся из первоначальной семерки сотрудников и дошел до двери с табличкой:

Шель-Аминахов Сапапа Карлович

Сапапа Карлович решал действительно интересную задачу:

«Ели сфинкс все-таки засмеется, и жизнь на земле иссякнет, то куда денется наше знание о том, что движет звездами?»

Куда девается наше знание после смерти? Исчезает ли оно совсем, или попадает в ноосферу, и порхает там как бабочка до тех пор, пока кто-нибудь не поймает его сачком своей интуиции? Впрочем, ничего вразумительного мне по этому поводу Шель-Аминахов не сказал. Он вообще был немногословен, старался не пересекаться со мной взглядом и смотрел в основном в пол, видимо, нервничал перед инспектором.

Имя и фамилия на двери последнего кабинета поразили меня. На табличке было написано:

Леонтьев Басарга Русскомирович

Я вломился в этот кабинет без стука, и лишь мельком глянул на решаемый здесь вопрос:

«В чем большее преступление – украсть теленка из деревни или украсть деревню из теленка?»

Ничего себе! Басарга Леонтьев! Это я правильно зашел! От моего только что появившегося благодушного настроения не осталось и следа. Кулаки мои окрепли, а душа налилась ненавистью.

– Сюда подойди, – заорал я на Леонтьева. Он подошел ко мне, встал смирно и закрыл глаза. Такая его реакция утвердила меня в моих намерениях.

– Вот тебе, гадина московская, за весь русский север! – и с этим криком, изо всех моих человеческих и нечеловеческих сил, я ударил его кулаком в лицо. Он отлетел метра на три и упал, обливаясь кровью. Затем встал, подошел ко мне, поклонился до земли, выплюнул выбитые зубы, поднял на меня кроткий взор и произнес:

– Как я вас ждал! Спасибо! За весь мой род – спасибо вам. Как вы думаете, я смогу теперь спать по ночам без снотворного? Господин инспектор, прошу принять во внимание – я в этом заведении нахожусь совершенно добровольно.

– Ну, вечные вопросы – это уже по твоей части, – ответил я и вышел из его кабинета, хлопнув дверью.

Удивительно, но настроение мое опять пришло в норму. Даже более того. Я чувствовал, что пришел сюда все-таки не совсем зря. Мечты сбываются, только не совсем так, как мы об этом мечтаем.

Я пошел по коридору обратно и постучался в комнату со стеклянной дверью. Высокий человек в сером открыл мне и пригласил за свой стол возле окна. На улице сияло солнце, мокрые голуби отряхивались на карнизе дома напротив. Прохожие закрывали зонтики, сворачивали плащи и прятали их в сумки. Человек в сером опять сидел и молча смотрел на меня, но теперь уже не испытующим, а спокойным взглядом.

– Послушайте, а зачем вообще нужно ваше министерство? – прервал я наше молчание.

– Это исправительное учреждение, – отвечал он, – вы ведь, кажется, узнали кое-кого из наших сотрудников? – и он с улыбкой посмотрел на мой распухший кулак. – Скажите, чем я могу вам отплатить за ваше посещение?

– Отплатить? Вы, мне отплатить? Ни на один вопрос, который я здесь задал, мне не дали ответа.

– Этого я не могу, извините. Вечные вопросы на то и вечные, чтобы на них всегда искали ответы, но никогда не находили. Но в моей власти сделать для вас что-нибудь практическое, ведь вы серьезно помогли нам.

– Я помог вам? Как же это?

– Повторяю, у нас исправительное учреждение, – и он опять посмотрел на мой все еще сжатый кулак.

Тут до меня стал доходить смысл его слов.

– Ну что же, раз так, то я не откажусь от вознаграждения, – сказал я. – Вы можете сделать так, чтобы я работал в университете на кафедре истории и получал за это столько же, сколько получаю сейчас риэлтором?

– Могу, но не стану этого делать. Это вам ничего хорошего не принесет, поверьте моему горькому опыту. Не вы первый, не вы последний, кто обращается ко мне с подобной просьбой.

– Это почему же ничего хорошего не принесет?

– Потому что ни ваши коллеги, ни ваша жена не поверят и не простят вам этого. Ну не платят за научную гуманитарную работу столько, понимаете? Ваша жена будет думать, что вы где-то воруете, или торгуете наркотиками. Ваши коллеги не простят вам новой машины и чистой рубашки.

– Так что же вы предлагаете тогда?

– Пожалуй, единственное, что имеет смысл вам предложить – это хороший дом на берегу озера в Новгороде. Есть у меня один такой на примете, он недавно выставлен на продажу, и стоит примерно столько же, сколько ваша московская квартира. Вы ведь сможете восстановиться доцентом на кафедре истории университета имени Ярослава Мудрого в Новгороде?

– Смогу конечно. Но вы своем уме? Моя жена в жизни не согласится продать квартиру здесь и переехать в Новгород. Там, по ее словам, провинция, да и нет хороших школ.

– Есть. В двухстах метрах от этого дома расположен лицей с математическим уклоном, лучший в Новгороде. Туда сложно попасть, но ваших детей возьмут просто по месту жительства, так как это самая ближайшая к ним школа.

– Послушайте, что-то я не пойму. А в чем ваша-то роль? То, что вы мне предложили сейчас, я могу сделать и сам, без вашей помощи. Ваше-то вознаграждение в чем состоит?

Человек в сером вытащил из коробки сигару, подошел к окну, открыл форточку и закурил. Свежий, насыщенный озоном воздух ворвался в комнату и разогнал по углам клубы сигарного дыма.

– Как я вам завидую, – сказал он мне. – У вас еще вся жизнь впереди. А свою роль я только что сыграл. Никакого другого вознаграждения вам не нужно.

– Но послушайте, мне никогда не удастся уговорить жену уехать в Новгород, чтобы я работал там за обычную университетскую зарплату.

– А вот это, дорогой мой, уже ваше личное дело, и все только в ваших руках. Никто не решит за вас ваши собственные вечные вопросы, понятно вам? Возьмите вот это объявление, и прощайте!

Он сунул мне в руки какую-то бумажку, сел за свой стол, открыл книгу и погрузился в чтение. Аудиенция была окончена. Я вышел из министерства и посмотрел на бумажку, распечатку объявления из интернета. Дом был действительно хороший и недорогой.

Итак, прошел уже где-то месяц со дня моего посещения министерства вечных вопросов. С тех пор я много раз ездил по тем местам, пытался вновь отыскать его. Но увы – все мои поиски были тщетны. И цеха и гаражи вроде бы были на месте, а вот красивого гранитного здания как нe бывало. Впрочем, таких промышленных зон полно на окраинах Москвы, и может быть, я просто не там искал.

Только что я позвонил в Новгород. Дом еще не продан. Лицей там рядом действительно хороший. Завтра у жены начинается отпуск, и у нас наконец будет время поговорить.

Демидкин

Рассказ основан на реальных событиях Голодомора,

      происходивших в 1932-1933 годах в Черниговской области.

Сегодня мне опять снился Демидкин. Снились его хитрые, шальные глаза, беспрерывно зыркающие по сторонам из-под лихо сдвинутой набок фуражки. Кажется, и Коля был с ним рядом. Как они там сейчас? Завтра ровно год, как мы уехали из Олешни в Белгород, и я жду не дождусь, когда папа выполнит свое обещание – отвезет меня к ним на выходные. А вдруг их уже нет в живых?

Сегодня первое сентября тридцать четвертого года; школа пока закрыта, я сижу дома и обдумываю заданное учительницей сочинение на тему «как я провел лето». Это лето было для меня скучнейшим; рассказывать особо не о чем, и мне пришла в голову дерзкая идея – а не написать ли мне лучше о событиях прошлого лета в Олешне, обо всех испытаниях, которые выпали на мою долю? Да, именно об этом я и напишу!

Зовут меня Витя Аракчеев, мне пятнадцать лет, мой отец – военный фельдшер. В начале июня тридцать третьего года отца перевели по службе из Тулы, где мы жили до тех пор, в деревню Олешню, что лежит верстах в шестидесяти к северу от города Чернигова. В тех местах из-за продолжительного голода не утихали эпидемии тифа и малярии; отца командировали помогать тамошним докторам спасать местных жителей.

Добирались мы до Олешни долго, в неимоверной жаре и пыли; ямщик жалел стареньких лошадей и останавливался возле каждого колодца, чтобы напоить их. Ночами мы отдыхали на хуторах, которые становились все беднее и безлюднее по мере нашего продвижения на юго-запад. Вскоре нас перестали кормить вовсе; местные корчмы стояли вдоль дорог пустые и заброшенные, съестное достать было решительно негде. Меня спасала дико растущая слива и особенно алыча, которую я очень люблю и давно уже не пробовал, а вот родители отказывались ее есть и терпеливо голодали. Папа успокаивал нас всех, обещая, что как только мы прибудем в Олешню, нас поставят на фельдшерское довольствие, вполне пригодное для нашей непрожорливой семьи. Мимо нас то и дело проезжали в обратном направлении громоздкие, крытые рогожей обозы, охраняемые кавалеристами. Однажды папе удалось то ли купить, то ли выменять у начальника одного обоза несколько буханок хлеба и кольцо колбасы; он принес нам эту добычу злой, без единого слова бросил ее на солому, и, обхватив колени руками, долго молчал, наблюдая, как мы с мамой жадно поглощаем ее. «Я так и думал – все эти телеги доверху набиты зерном и хлебом», – сообщил он нам немного погодя холодным полушепотом, и я понял окончательно, что вокруг происходит что-то сильно не ладное.