Максим Ермаков – Зуд (страница 5)

– Спасибо, господин Керлиц, – сказал Ежи, – спасибо, что пригласили меня сюда.

– Что вы, господин Ежи, это мой долг как гостеприимного хозяина.

– И все же спасибо. Я, пожалуй, еще не раз загляну в этот бар. Здесь очень уютно.

– Так вы все-таки решили остаться у нас, господин Ежи? – улыбнулся Керлиц.

– Да… Откровенно говоря, я все равно не знаю, куда мне идти. А здесь, кажется, лучшее место, чтобы подумать об этом.

– Тогда, быть может, вам стоит снять квартиру? Один пожилой господин, господин Цамер, сдает квартиры, я могу позвонить ему насчет вас.

– Буду вам благодарен, – ответил Ежи.

– Завтра же позвоню.

– Спасибо.

На часах было 19:47. Ежи вернулся в «Далекую Пристань», чтобы забрать свои вещи и, как и обещал господину Цамеру, сегодня же въехать в только что выбранную квартиру под номером «8» на пятом этаже.

– А, господин Ежи, посмотрели квартиры? – господин Керлиц отложил кочергу, которой шевелил угли в камине, неторопливо подошел к Ежи и пожал ему руку. В нем теперь не было ни следов заспанного блаженства, ни этих дерганых движений неоправданной спешки.

– Да. Съезжаю, – ответил Ежи. – Пришел за вещами…

– Я рад, рад…

Ежи поднялся в свой номер, взял рюкзак, который так и не раскрыл со вчерашнего дня, посмотрел в зеркало и решил еще раз про себя, что все-таки необходимо приобрести зонт.

Спустившись в холл, Ежи положил на стойку регистрации ключ от номера. Керлиц что-то писал в журнале, видимо, делал необходимые пометки о выезде жильца.

– Я хотел спросить вас, господин Керлиц, где можно купить зонт?

– Зонт? Здесь, совсем недалеко: выше по улице, к центру, увидите. Но теперь, наверное, уже закрыто.

– Ничего, я пойду завтра. Всего доброго, господин Керлиц, и спасибо. – Ежи направился к дверям, но Керлиц окликнул его:

– Постойте, господин Ежи, постойте. Я хочу дать вам вот это. – Он протянул Ежи брелок в виде миниатюрных песочных часов, которые, впрочем, могли измерять время, самые малые отрезки его; на брелоке висели два ключа: – Возьмите, это от мастерской часовщика…

– Но я… – попытался возразить Ежи.

– Просто загляните туда. Это совсем близко с магазином зонтов, сразу за площадью, – настаивал Керлиц, – просто загляните.

– Хорошо, я зайду, – Ежи взял брелок, а Керлиц расплылся в довольной улыбке. – Всего доброго.

– До свидания, господин Ежи.

Синим лабиринтом улиц, выстланных рыбьей чешуей и доверху заполненных непрекращающимся дождем, уже таким естественным и привычным, Ежи попал на набережную и опять пошел по самому краю, вдоль чугунной решетки, скользя ладонью по мокрым рельсам черных перил. Тени меняли друг друга, – чем дальше Ежи отходил от одного фонаря и чем ближе подходил к другому, тем длиннее и бледнее становилась первая тень и тем крепче и мрачнее делалась вторая, догоняющая ее. И вот уже первая пропала вовсе, расплывшись и растворившись во тьме, а на ее месте царила вторая, преследуемая уже третьей. Ежи любовался этим хороводом теней: казалось, будто древние духи кружат вокруг, заинтересованные им, новым персонажем, в этом постоянном, хронически неизменном городе, в этом константном мире тишины, дождя и сумрака. Ежи шел, а набережная была бесконечной – только деревья, только река и ряд фонарей, уводящий в даль. И Ежи постепенно сливался с этим миром – размытый силуэт на темно-синем фоне. Дождь, тишина и сумрак. Ежи возвращался домой.

20:32. Проходя по мягкому ковру листьев темной аллеи, Ежи заметил светлые окна на четвертом этаже: это чета Вельт, наверное, готовится ко сну. Нужно будет зайти познакомиться, подумал Ежи, не сегодня, конечно. На третьем этаже тоже горело окно – Цамер и Ворник еще сидят, выпивают очередную рюмку рубинового хереса и греют ноги у электрической печки. Ежи вошел в подъезд, поднялся на пятый этаж, вставил ключ в замочную скважину своей квартиры, отпер дверь и вошел – золоченая цифра «8» крутанулась на гвоздике. Он включил свет, снял плащ, расшнуровал высокие сапоги и прошел к окну – длинной светящейся гусеницей тянулась набережная, туманной ватой белела река. Устало Ежи сел на кровать: напротив, справа от окна, стоял письменный стол, на котором аккуратной горкой лежало постельное белье – господин Цамер не забыл. Справа от двери, в ногах кровати, – шкаф. Слева от двери располагалась кухня, ничем не отделенная от общей комнаты. Она представляла собой длинный стол с раковиной и газовой плиткой, заваленный всяческой кухонной утварью: две старые кастрюли, чугунная сковорода, несколько тарелок, вилки, ложки, ножи. Тонкая стена делила квартиру на основную комнату и ванную, пройти в которую можно было через кухню. Ежи снял свитер, оставшись в одной майке, бросил свитер на стул, стоящий у письменного стола, снял носки и сжал пальцы ног, а затем медленно расправил их, погружая в мягкий ворс серого, с синими полосками, ковра. По всему телу пробежала приятная томная дрожь. Посидев так некоторое время, Ежи прошел в ванную комнату, небольшую, теплую, с приглушенным светом, и включил воду – толстая струя ударила по белой эмали чугунной ванны. Ежи прикрыл дверь, дабы не выпускать тепло. Маленькая ванная наполнилась белым влажным паром, зеркало запотело. Ежи лег в воду и закрыл глаза; он словно чистый лист, хотя и не новый, – прежняя запись стерта, а новая еще не написана. Ежи погрузился в воду с головой…

Бесцельно брожу по городу, может быть, загляну к Зайцу. Жара жуткая! Просто дичь! Солнце похоже на куру гриль, а город, как душевнобольной, весь в поту и в бреду. А на мне короткие шорты и легкие тапки. Иду, курю и смотрю сквозь солнцезащитные очки на всю эту безумную яичницу с луком, которая и есть мой мир. Огромный город беспорядочно движется, как бесформенная амеба; улицы перетекают людскими массами: десятки, сотни, тысячи миллиардов человеческих особей обоих полов выползли под палящие лучи адски раскочегаренной звезды и совершают разнообразные действия – ходят, стоят, сидят, лежат, открывают рты. И каждый из них личность с присущей только ему одному тонкой структурой организации внутреннего мира, неповторимого, уникального, бесценного – разноцветные, разноликие, разносторонние.

Я немного не в себе, немного зол. Все потому, что меня сегодня разбудил телефонный звонок. А я ненавижу, когда меня будят телефонным звонком – как угодно, но только не телефонным звонком. А звонил Квелый – мой друг-минус (минус, потому что я его не очень варю, у меня есть и друг-плюс, это Заяц). Звонил с «новостью». А новость всегда одна. Нашел он, видишь ли, наконец-то ту единственную сиську, которая всем сиськам сиська! А дальше начинается: это, мол, такая грудь, просто-таки растакая, чумовая, шедевральная, гиперультраэпическая, и гениальнее этой груди нет, ищи-свищи! Он теперь на нее круглые сутки таращится, все глаза просмотрел. Приходи, мол, и ты, посмотри, восхитись и пади ниц! Новость эта появляется в эфире Квелого с периодичностью примерно раз в две недели, и почему-то именно мне она доставляется «горячей». Хотя целевой аудиторией я не являюсь и на рассылку новостей не подписывался: ведь каждый раз отмораживаюсь, никогда еще после эфира не бежал зырить на новоиспеченную божественную сиську – не очень меня вставляет такое развлекалово. Что я, титек не видел, что ли?

Квелый, тот-то помешан на женской груди, то есть, на полном серьезе, он фанат сисек, у него самая большая в мире коллекция фотографий с женскими грудями. О Квелом даже фильм документальный снимали. Ничего себе, нормальный такой фильмец: Квелый там о себе рассказывает, сидит у себя в кресле (у него в доме вся мебель выполнена в виде женской груди), плетет какую-то ахинею о том, как он придумал сиськи коллекционировать… в общем, неплохой фильм – профессионально сработали. Только одно не показали – причину его помешательства на сиськах. Квелый никому об этом не рассказывает, но я-то знаю: у него мутация – на голове, непосредственно на темечке, сосок. Не, реально! Сосок на голове – жутко эрогенная зона, он его никому не показывает, все в шапочках ходит. Квелый-то, конечно, все отрицает, но я почти на сто уверен, что у него эта хрень вся фанатичная именно из-за соска на голове, думаю, он ему как-то на мозг влияет.

Ладно, в общем. Звонил, значит, Квелый и разбудил меня, мутант бешеный. Я, конечно, от предложения лицезреть очередную сверхшикарную сиську отказался, положил трубку и закрыл глаза. Нет, черт, уснуть не могу, пропал сон – пришлось вставать. Выбрался из-под одеяла, закурил и пошел в ванную комнату зубы чистить. Сначала посмотрел на себя в зеркало: интересно, я всякий раз помят по-разному, что говорит о том, что раз на раз не приходится, и новый день хоть чем-то отличен от предыдущего… хотя все равно понимаю, что помят я от однообразия. Потом включил воду. Тянусь за тюбиком с пастой, а его и нет. Вместо этого лежит записка: «Больше так не могу. Вы постоянно давите на меня. Ухожу. Прощайте. Вечно зубная ваша паста». Что за черт! Что за день сегодня такой? Выспаться не дали, паста ушла – лажа какая-то! Бессмыслица и чушь!

Я поводил щеткой по зубам, пошатался по дому. Делать нечего, и никто не подскажет, что бы поделать, да и нет никого. Я один. За окном раскаленный город, скачущие людишки – как попкорн на сковороде. Пойду и я, присоединюсь к ним – стану одним из миллиарда. Скачущим не так, как все.