Максим Дуленцов – Диамат (страница 49)

Наутро, проснувшись и удивившись, что так и отрубились без палатки и спальников прямо у костра, попили чай, согретый челдоном, который уже копался в моторе.

— Ох, ешкин кот, свеча посыпалась. Ну, ничо, щас мы ее, — бормотал Валера, что-то закручивая и откручивая. Потом обмотал веревкой маховик, дернул, мотор чихнул и застрекотал — сначала одиночным кашлем, потом все быстрее и быстрее. — Ну вот, ептыть, а вы сдрейфили. Сидай, поскакали!

Вишерка петляла, как пьяный заяц. Повороты следовали один за другим — казалось, им нет конца. Где-то через несколько часов такой езды неожиданно впереди из-за крутого берега показались следы человеческого бытия: ржавый трактор, остов баржи, торчащий посреди реки, который Валера с лихостью обогнул, серые полуразрушенные домики, лодки у берега.

— Чусовской, — пояснил Валера. — Оттуда уж почти все уехали, немного осталось. Кто браконьерит, кто рыбу сеткой берет, тем и живут. Человек пять точно осталось. Раньше-то тут огромный поселок был. Я по малолетству с батей сюда за продуктами ездил летом. Тут продукты были баские, не то что у нас в Вижаихе. Тогда военные еще стояли, бомбу каку-то взрывали. Но давно, я еще угланом был, батя рассказывал. Потом зона была, лес валили, а щас все сдохло.

«Бомба, — подумал Витя, вспомнив человека из Джусалы. — Зачем им бомба? Какая там бомба, как мы ее достанем? А если она рванет по дороге?»

Ответов не было, челдон Валера мало что знал об этих вещах. Он весело курил за румпелем стрекочущего мотора, иногда подпинывая бак с топливом. Вторую канистру давно туда вылили.

Леха тоже увидел это и спросил:

— А обратно ты как? Бензин кончается.

— Да как всегда, ептыть, по течению, на шесте. Течение-то вниз! — насмешливо сказал Валера, удивляясь непониманию городских. — Вона, глядите! — он указал пальцем на левый берег, там виднелись совсем разрушенные редкие дома. — Это деревня была, Семисосны. Там щас эти поселились, как их, ептыть, отшельники, что ли, короче, монахи каки-то. Крест поставили, молятся то ли Иисусу, то ли голове сушеной, у них даже баба есть, тоже монахиня, наши бабки в деревне всяки страхи про них рассказывают.

Река начала петлять еще бойчее, по бокам появились заросшие осокой разливы. Справа возникла серебристая лента рукава. Челдон направил лодку туда. Пройдя по рукаву немного, ткнулся в берег, заглушил мотор. Витя и Леха удивленно посмотрели на него.

— Все, паря, приехали, ептыть. Там дальше, в километре, озеро, а я на Ларевку завернул. Тут до Васюков идти километров двадцать с гаком, а по другому берегу не дойти — болота, ептыть, да и Артамон там, на Банях, появляется. Я с Артамоном не дружу.

— Что за Артамон?

— Да я сам толком не знаю, ептыть. Появился тут, бабки грят, леший. Жил тут один леший, Васька, типа Екатерины царицы сын — дак, мол, это евойный сын. Мужиков запутывает, охотиться не дает, сети рвет. Я его не видел сам, но батя говорил: не связывайся. Ну вот, ептыть, туда пойдете — и до Васюков дойдете. Там и рыбалка знатная, и косачи сидят в достатке. А я домой.

— А бомбу где рванули? — осторожно спросил Витя, от растерянности из-за потери проводника чуть не забыв самое главное, зачем они сюда ехали.

— Так там, у Васюков, и рванули. Там малое озеро, вода чистая, как слеза, батя был, рассказывал. Рядом где-то, я-то не был, но найдете, от Васюков километра три, ептыть. Но я бы не ходил туда, там Артамон все время и появляется, страшный, как черт. Порыбальте в Васюках, там избушка осталась, перекантуетесь. А то сгинете вы на взрыве у Артамона на мушке. Тута власти нет — тайга, ептыть.

С этими словами челдон Валера оттолкнулся от берега шестом, помахал рукой и, не заводя мотора, поплыл вниз по чистой и быстрой Ларевке, по пути распутывая удочку — видимо, в надежде порыбачить. Друзья остались на диком берегу, имея в наличии дробовик, восемь банок тушенки, пару пачек макарон с гречкой и складной нож.

— Ну, что делать будем? — обреченно спросил Леха окружающую природу. Из всего многообразия растений, насекомых и невидимых млекопитающих ответить ему мог только Витя, который изучал карту, положив рядом компас.

— Видимо, мы здесь, — ткнул он нерешительно пальцем в обширный зеленый цвет на карте, — значит, нам надо идти на север.

И они пошли. Лодку бросили примерно через два километра, тащить ее было очень тяжело. К вечеру, еле волоча ноги, вышли к огромному водному пространству, противоположный берег был виден, но на север воде не было конца и края.

— Озеро, — переводя дух, предположил Витя. Леха упал на траву навзничь, не снимая рюкзака.

— Озеро не озеро, жрать охота и полежать. А если лежать, то нечего будет жрать. Дилемма, однако! Давай: кто готовит, а кто за дровами?

Бросили монетку. Вите выпало идти за дровами, Леха с удовольствием разлегся на траве. Топор был только маленький, но Витя сумел нарубить сучьев и приволок сушинку. С грехом пополам развели костер, изведя на это зажигалку и полкоробка спичек. Но огонь потихоньку отозвался на изможденное дыхание походников и весело затрещал сосновыми сучками. Леха уже принял водки, был бодр и весел, шутил невпопад, отвлекая Витю от мыслей о ночлеге. Палатку никто из них ставить не умел. Вскоре макароны с тушенкой были готовы, парни взялись за ложки, уплетая то, что в городе никогда бы даже не понюхали.

Неожиданно в ивняке что-то затрещало. Витя, перепугавшись, уронил ложку, Леха схватился за дробовик, от которого было мало толку, потому что он его не только не зарядил, но и из чехла не достал. Раздвигая ветки молодой ивы, к ним двигалось что-то черное, большое и страшное. Витя нащупал позади себя топорик, сжал рукоять так же крепко, как сжалось его яростно стучащее сердце. Из кустов вышел человек в черной хламиде в виде длинного платья, в черной шапке и с черной бороденкой, с большими черными глазами на осунувшемся лице. Глаза эти дико сверкали в языках костра, пальцы рук сжимались и разжимались. Человек был похож на жертву скуратовской опричнины времен Ивана Грозного, пока что не посаженную на кол. Он вышел к костру, упал на колени, отбил поклон выставившему перед собой топорик Вите и молвил:

— Простите, люди добрые, что потревожил, мало тут кого бывает. Просьба у меня к вам: не прогоните, не откажите, мне бы хлеба кусочек малый. Мне да братьям моим и сестре. Давно не ели уж. Не откажите!

Человек снова бухнулся лбом в землю. На шее у него Витя заметил деревянный, грубо вырезанный крест.

— Вы кто? Монах?

— Истинно, монашествую здесь. Храм строить намечаем. Благословения нету, конечно, ну да Господь сподобит владыку, обратит на нас взор, подождем. Дайте хлебушка. Может, и сахар у вас есть?

— Ну конечно, вот, — Витя протянул бомжеватому монаху буханку хлеба и банку тушенки. Тот вновь бухнулся оземь и потом продолжал кланяться, но уже пятясь, скрываясь в ивняке.

— Эй, а ты тут все знаешь? Места покажешь?

— Конечно, покажу, Господь с вами, благодарствую, — раздавалось бормотание из кустов.

Леха покачал головой:

— Ты чо ему целую буханку отвалил? У нас хлеба всего три осталось.

— Ну просил же, монах, святой человек…

— Да какой он монах? Бомжара или бесконвойник. Развел он нас.

— Завтра прийти обещал, показать все.

— Ага, жди, — Леха допил водку и лег спать, застегнувшись в спальнике. Видимо, и вторую ночь им придется провести без палатки, сиротливо ютящейся у Вити в рюкзаке.

«Хорошо, что дождя нет», — подумал Витя. Небо вновь было звездное, холод пробирался в щели спальника, с озера доносились странные причмокивания и всплески. Под эту музыку природы Витя провалился в глубокий сон.

Монах пришел утром, когда он кипятил котелок с мутноватой озерной водой.

— Мир вам. Благодарствую, люди добрые. Всей братией молились за вас.

Витя хмыкнул, налил себе кружку, насыпал сахару. Монах чаю не попросил.

— А вот крупы какой нет у вас, люди добрые?

Леха высунул голову из спальника:

— А не пошел бы ты, попрошайка!

— Конечно, конечно, простите, — монах начал кланяться и пятиться.

— Да стой, — сказал Витя, — сядь. Ты нам скажи, как до озера дойти, где взрыв был.

— До взрыва-то? Так просто. Идите вдоль берега, там домик будет, Васюки это. От Васюков уходите от реки, правее держитесь. Там старая дорога, насыпь, по ней идите. А уж потом выйдете, взрыв не маленький.

— А идти сколько?

— Отсюда километров двадцать.

— Спасибо. Вернемся — все, что останется, отдадим. А ты где обитаешь?

Монах оживился, начал размахивать руками:

— Так в Семисоснах, деревня там была, там и ютимся. Четверо нас: я, еще один, сестра да отец Гавриил. Отец Гавриил — бывший игумен, он то приезжает, то уезжает, с Ныроба ему возят продукты, а нам ехать некуда. Мы тут Бога ждем, знака его. Даст Господь знак — мы его увидим и выполним волю его. Есть тут нечего. Отец Гавриил посадил картошки немного, так нам не дает — дармоеды, говорит. Церковь строить будет, мирян зовет на помощь. Вот и голодаем. Господь манны не дает пока, ждем мы.

— А я читал, монахи по отдельности живут, женщин с мужчинами не мешают, — подал голос Леха, уже выпроставшийся из спальника, — а чо у вас за сестра?

— Да не сестра она, не из монастыря, просто девушка, слепа она, юродива, души видит, хочет Бога узреть. Как ей в миру-то быть, ведь запачкает свою ангельскую душу о грехи других, жалко мне ее, вот и забрал сюда. А она сильная, если бы не она, я бы ушел. Тяжело здесь, гнус, еды нет, дом разрушен. Ладно лето сейчас, а как зимой? В дождь крыша течет. А она говорит: давай Бога ждать, я вижу, здесь даже белки светятся душами, хорошее место, он сюда спустится. Вот и ждем.