Максим Дуленцов – Диамат (страница 34)
— Это же твой друг, что помогал нам прятать ценности. Этот… Сидоров.
— Точно. Вот сволочь, — Парамонов зло выдернул добычу из мертвой руки. В мешке звякнули слитки.
— Теперь нам никак туда не добраться, Толя. Все завалено.
Сели думать. Лукин смотрел на мешок с золотом:
— Знаешь, а нам и этого хватит. Мы товарищу Ленину все отдадим и себя спасем.
— Это как так? — недоуменно поднял черную бровь Парамонов.
— Нравится? — Владимир Павлович достал из мешка фунтовый слиток и покачал у глаз. Вечернее летнее солнце тускло блеснуло на гранях желтого металла. Распластал крылья двуглавый орел, вдавленный в твердь, распушил хвост, сжимая в лапах скипетр и державу, всем существом излучая уверенность и спокойствие многовековой страны, которые ничто не может поколебать.
Парамонов невольно потянулся рукой к золоту. Зрачки расширились то ли от алчности, то ли от нехватки света.
— Вот-вот, — усмехнулся Владимир Павлович, — и другие не устоят. Откупимся, Толя.
К вечеру пара подвод перескочила через пути у деревни Расик и двинулась вдоль них в сторону Кизела. Колеса скрипели, бренчала сбруя, щебетали птахи, но даже эти уютные звуки не могли притушить вдруг возникшее беспокойство. Осторожный Василий Андреевич кожей почуял неладное, а носом уловил знакомый запах:
— Стойте, Иванцов. Чувствуете? Мелинитом пахнет, как после артобстрела.
— Да нет, ничего не чувствую.
— Ну как же, витает в воздухе! А голоса? Слышите голоса?
— Вот голоса вроде слышу.
— Там они, где мы мешки спрятали. Коней стреножим и ползком туда, Иванцов!
Когда доползли, увидели двух начальников, тех, что на поезде с золотом ехали.
— Иванцов, вы держите их на мушке, не высовывайтесь. Если что, ваш — чернобородый, мой — во френче, молодой.
Иванцов кивнул, прищурив глаз, направил ствол нагана на чернобородого. Василий Андреевич ползком пробрался с другой стороны и медленно встал, вытянув руку с револьвером.
— Господа, поднимите руки, не дергайтесь.
Двое обернулись, потянувшись к оружию. Штабс-капитан щелкнул курком. Руки комиссаров поднялись вверх.
— Вам что надо? Кто вы такие? — спросил молодой. Чернобородый молчал, только грозно двигал бровями.
— Мы пришли за золотом. Отдайте его, и мы уйдем.
Комиссар кинул мешок, который глухо звякнул.
— Остальное давайте!
— У нас нет больше ничего.
Послышался шорох, прапорщик Иванцов с револьвером вылез из кустов.
— Василий Андреевич, наше золото тут, на месте, они не нашли!
— Иванцов, я же велел вам сидеть и не высовываться.
Раздался щелчок взводимого курка гранаты, которая уже появилась в руке чернобородого:
— Все, контра, хана вам. Щас отпущу!
Все замерли. Штабс-капитан прикидывал в уме, стоит ли стрелять. Расстояние мало, а на гранате виднелась сетчатая осколочная рубашка. Не уйти. Ствол револьвера Иванцова выписывал круги, сам прапорщик был на грани обморока.
«Вот и все», — подумал Василий Андреевич, но тут заговорил молодой:
— Я комиссар Лукин, уполномоченный Уралсовета. Мы тоже здесь за этим, — Лукин кивнул на мешок со слитками, лежащий у ног штабс-капитана, — больше нам ничего не надо. Давайте договариваться, иначе умрем все.
Василий Андреевич умирать категорически не хотел. Так близко счастье, любимая Варенька, Париж, мокрые мостовые, набережные Сены, знакомые, правда, только по картинкам из энциклопедии да по романам Дюма, и нет ничего этого грязного и страшного, этого ненастоящего, придуманного каким-то неумным писателем! Жить!
— Давайте, — выдавил он.
— Мы сейчас берем мешок и тихо уходим на север. А вы уходите на юг. Забирайте свое. Так и разойдемся. Согласны?
Круглов кивнул. Двое красных подняли мешок и, пятясь, начали отходить к Расику. Василий Андреевич подхватил плохо соображающего Иванцова и попятился в сторону Кизела. Когда комиссары скрылись из виду, сел на землю, толкнул прапорщика:
— Сейчас придем в себя, заберем подводы и пойдем грузить мешки. Не раскисайте, прапорщик, жизнь прекрасна, — и улыбнулся красному полукругу почти ушедшего за горизонт солнца.
Золото Василий Андреевич решил спрятать в Соликамске, у матери, решив, что так будет безопаснее. В Перми в связи с эвакуацией Екатеринбурга стало слишком много красноармейцев. Приехав в ночь на двор, где жила маменька, осторожно открыл ворота, загнал телеги внутрь, распряг коней и все упрятал в бывшей, теперь давно пустующей конюшне, принадлежащей владельцу дома. Постучался в маменькину дверь, но ответа не было. Рядом скрипнула другая дверь, высунулась старушка с лампой, испуганно тиская концы платка.
— Кто тут?
Василий Андреевич узнал старушку: она жила здесь и раньше, только сейчас совсем сгорбилась и ссохлась, как осенний лист.
— Здравствуйте. Василий я, к маменьке пришел, помните меня?
Старушка всплеснула руками, захлюпала, вытерла глаза концами платка.
— Милай! Так уж десять дней как преставилась маменька твоя, вчерась девятины отмолили. Ведь ждала все тебя, болезная, ждала, звала сыночка свово…
Слезы навернулись на глаза Василия Андреевича. Ведь забыл о матери, месяца четыре не был у нее. И вот отошла родная душа в одиночестве, с его именем на устах. Вздохнул. Привык к смерти на войне, а к смерти матери не привыкнуть теперь никогда.
— Где похоронили-то?
— Так где-то на погосте новом, у Симеоностолпниковской. Я не была, ноги не ходят, так и не знаю где. Ты спроси у кладбищенского сторожа или у батюшки — подскажут.
«Даже не знаю, где могила».
— А в доме еще кто живет?
— Нет, сынок, одна я да маменька твоя еще, отжила уж. Дров нет, крыша худая, все съехали ишшо год назад поди. Господа Соломины как уехали, так и разруха пришла, да мы с маменькой твоей перебивалися. Ох, какая зима была тяжелая, как мерзли…
— Я там в конюшню телеги поставил, так постерегите их пока.
— Ага, конечно, да кому твои телеги нужны… Эх, маменька-то так звала тебя, так звала…
Василий Андреевич сунул в сухонькую руку золотой червонец и ушел. Иванцову не сказал ничего, молча взял лошадь под уздцы.
Ночью двое конных выехали из Соликамска в Пермь.
Иван Николаевич Коромыслов был сам не свой. Животный страх заполз к нему в душу и угнездился там, гася все остальные человеческие чувства. Потому как сидел Иван Николаевич в кабинетике председателя губернской Чека, дорогого товарища Павла Ивановича Малкова. А попал он туда по навету старого своего сослуживца из казенной палаты Федора Ивановича, того самого, что учил бухгалтерским делам Василия и любил все считать в рублях. Навет был такой: мол, он, товарищ Коромыслов, вступил в тайный сговор с контрреволюционной группой белых офицеров с целью похитить и передать врагам революции ценности Советской республики, вывезенные из Екатеринбурга. Так сообщил ему товарищ Малков, когда Иван Николаевич спросил, за что он тут оказался.
— Ну, курва белогвардейская, говори, с кем работаешь! Кто в заговоре участвовал? Молчать удумал, сука старорежимная? Я тебе рот-то развяжу, муди револьвером пощекочу да отстрелю по одному…
Но Иван Николаевич и рад бы сказать, да ком в горле застрял, ни звука из себя выдавить не может. Указал пальцем на графин с водой. Товарищ Малков, настоящий пролетарий, понял жест, дал воды — в харю контрреволюционную выплеснул. Слизал Коромыслов с губ, что попало, проглотил, слова протолкнул наружу:
— Товарищ миленький, Павел Иванович, родной, не я это. Оговорили меня, сижу в подвале у вас уже три дня, все хочу рассказать, да нет никого, вот только позвали — и я все, все расскажу!
Товарищ Малков с усмешкой посмотрел на Ивана Николаевича. Сел на стул.
— Это все жена моя Варвара Григорьевна, урожденная Попова, со своим любовником, бывшим царским штабс-капитаном Кругловым. Изменяла мне, выпытывала секреты по ночам, а потом этому Круглову все рассказывала. Они и задумали ценности с поезда взять. Они все организовали, я не при чем, товарищ родной, Павел Иванович!..
— Контра ты недобитая… — поднялся товарищ Малков, крикнул в коридор: — Гаврила! Слышь чо, этого оформи и отпусти, а супружницу его арестуй. Дома она? — вопрос к Коромыслову. Тот часто закивал головой. — Дома она. Сюда везите. И этого, Круглова, что в финотделе работал, контрик из офицерья, его тоже под арест. Они, кажись, поезд грабить хотели, да не вышло.
Товарищ Мясников покуривал «козью ножку» и размышлял. Ну, победила народная революция, угнетатели сбежали, счастье — вот оно. Но почему тогда государство как попирало, так и попирает свободы граждан? Как были тюрьмы, в которых томились народные герои, так и есть они, хотя уж и контрреволюции никакой нет, всех порешили уже. Война идет — это да, надо защищать революцию, но зачем было священника-то живым закапывать? Михаил Романов — понятно, сатрап, отпрыск царского рода, угнетатель, стало быть, трудового народа, этого не исправить, нужно было искоренять всю семейку, иначе никак — расстреляли, правое дело.
Но архиепископа за что так жестоко? Уговаривал Малкова не делать этого, но разве с ним поговоришь? В расход — и все дела. Уж больно горяч и жесток к людям товарищ Малков, ежели эти люди не пролетарии. Говорил епископ на допросах: «Неправедные дела творите, разве вера в Бога — это контрреволюция? Разве Иисус наказывал: убей ближнего своего для светлого будущего, разори храмы ради справедливости? Кто в древности разорял храмы, и что потом было с его делом? Вот царь вавилонский Навуходоносор разрушил храм Соломона, а после не стало самого Вавилона. Сигизмунд с самозванцем оскверняли православные церкви триста лет назад — теперь Польша под Россией. Неужели мало уроков? Я всего лишь хочу дать в смуте нынешней возможность помолиться и покаяться, а вы лишаете этого всех и сами лишаетесь. Не пулей и штыком надо нести истину, а словом, а слово ваше слабо. Вот народная власть сейчас у нас, а живется хуже, чем при царе. Этого вы хотели? Не могу я сказать пастве: разоряйте церкви, — ибо несправедливо это и кощунственно звучать будет из моих уст. Могу только призвать к смирению и молитве, чтобы просили Господа образумить одержимых дьяволом и изгнать Люцифера из земли нашей, добродетель взращивать, дабы Господь умилостивился и обратил свой лик на Россию, спас ее. Пойми меня, сын божий».