Максим Дуленцов – Диамат (страница 31)

— А ну, пошли прочь! Ишь, нашли время кататься!

В лицо машинисту глянуло тусклое дуло револьвера. Иванцов щелкнул курком. Василий Андреевич опустил руку прапорщика с оружием.

— Ну-ну, остыньте. А вы, отец, не бранитесь. Надо нам очень. Видали, состав ушел? Едем за ним.

— Да как же, я же не могу, у меня смена…

Круглов убрал руку с револьвера Иванцова, и ствол вновь пошел вверх, уставясь на машиниста.

— Так у меня кочегара нет, один я.

— Мы покочегарим, отец, ход давай!

И маленький паровозик резво побежал в сторону Лёвшино, попыхивая паром.

Парамонов и Лукин ехали в отдельном купе второго вагона. До Кунгура молчали, испытывая друг друга, потом Анатолий заговорил:

— О чем размышляешь, комиссар?

— А ты о чем? Кстати, чего все полушубок таскаешь с собой, вроде лето?

— Так это подарок императора, — улыбнулся Парамонов.

— Как так? Ты с императором знаком?

— Лично. Описывал его вещи в доме Ипатьева. Половину тогда реквизировали, столько у них шмоток было. Ну, пока я вещички разбирал, сам ко мне подошел, Николай-то. Что, говорит, солдат, холодно тебе небось в шинели? А шинелька у меня была старая, с кого снял — не помню, а морозы еще стояли, хоть и весна. Холодно, говорю. Он улыбнулся, поднял вот этот полушубок из ларя и мне отдал. Бери, говорит, солдат, не мерзни, мне уж ни к чему. Ну, я и взял. Маловат, конечно, но с царского плеча, — засмеялся Анатолий.

Покурили, глотнули воды из жестяных кружек. Посмотрели на мелькающие мимо столбы телеграфа, березы и елки. Молчание затянулось. Лукин вздохнул и, как будто что-то для себя решив, сказал:

— У тебя деньги водились хоть когда-нибудь, Анатолий?

— Откуда?

— А сейчас на сокровищах сидим. И никто не знает, сколько их. Думаешь, Ленину надо столько? Ведь если с каждой губернии собрать все, то куча же будет.

— Ты товарища Ленина не трожь! Он настоящий человек, пролетарий, вождь угнетенных, — грозно произнес Парамонов, а потом смягчился: — Так ты что предлагаешь? Украсть?

— Вот ты знаешь, чем все кончится в России? Сейчас чехи Екатеринбург возьмут, потом Пермь. Деникин с Калединым с югов попрут — справимся ли мы с ними? Как Советская республика сможет противостоять им всем? Немцы еще рядом, хоть и ослабли, но тоже силища. Нас же с тобой первыми в петлю и вздернут. А с деньгами мы уйти сможем. Затаимся и при необходимости товарищу Ленину отдадим деньги. А?

Парамонов задумался. Золото в соседнем вагоне не давало покоя воображению.

— Мысль правильная. Товарищу Ленину помочь — святое дело. Только как мы и куда денем золото? Тут еще десяток оглоедов в вагоне да мадьяры, которые по-русски ни шиша не понимают.

— Подумаем, — произнес Владимир Павлович, понимая, что главного соучастника он заполучил.

Тут в купе ворвался красногвардеец:

— Товарищ Парамонов, впереди семафор красный и стреляют!

— Пулеметы готовь! Что за станция?

— Буй.

— Давай к машинисту, скорость не снижать!

Но снизить пришлось. С перрона маленькой станции застрекотал пулемет, пули просвистели где-то над головами, звякнули по трубе паровоза. Машинист резко сбросил пар, включил тормоз: на путях стояли люди. Вагоны ощетинились стволами винтовок, грозно развернулись стволы «максимов», но Лукин, разглядев человека в кожанке и фуражке с красной звездой, крикнул:

— Отставить, свои!

Вагоны, заскрипев, остановились у перрона, к пассажирскому подбежал человек в кожанке.

— Лукин кто?

— Ну я, — Владимир Павлович расправил складки френча под ремнем, положил руку на кобуру.

— Сказали предупредить вас, а вы несетесь как угорелые. Через Ярославль не проехать, восстание эсеров. Наши отступили, сдержать не смогли.

— Так что же делать?

— Здесь оставаться тоже опасно, в городе осталась рота, остальные отправлены в Третью армию, если с Ярославля сюда попрут — мы не удержим. Езжайте обратно, там хоть войска.

— Да там чехи к Екатеринбургу подступают!

— Езжайте обратно, товарищ комиссар. В Вятку или Пермь.

Человек в кожанке махнул рукой и отошел. Бойцы с перрона развернули оружие в другую сторону — в сторону Ярославского направления.

Парамонов посмотрел на Лукина и побежал к паровозу — перецеплять состав.

Вскоре поезд двинулся обратно на Пермь.

Владимир Павлович, с одной стороны, был ошарашен, с другой — в его мозгу возникла неплохая идея. От Екатеринбурга до Перми триста верст с хвостиком. Стало быть, если белочехи Екатеринбург возьмут, то и Пермь под ударом, железка-то туда ведет. Значит, золото в Перми никак нельзя хранить. И в Москву не вывезти: везде пожар классовой борьбы. Тогда единственное решение — золото спрятать в надежном месте. Комиссар посмотрел на Парамонова:

— Толя, а ты где родился и жил?

— Так знамо где, в Пермской губернии.

— Это понятно, а конкретнее?

— Поселок Березовского завода, Екатеринбургского уезда. А чо?

— Вот тебе и чо. Ты там места знаешь?

— Так знаю. А чо?

Владимир Павлович подробно объяснил. Парамонов почесал затылок.

— Ну, это тебе не туда надо, а ближе к Кизелу. Там железка, и накопано немало. Есть там у меня дружок по каторге. Приедем в Пермь — оттелеграфирую.

В Пермь приехали за полночь. Парамонов убежал на вокзал, вернулся и велел ждать. Через какое-то время подъехал верховой, передал ленту телеграфа, сказав:

— В Кизеле вас ждет еще секретарь комитета, встретит на вокзале.

В телеграмме стояло: «Рад Жду Покажу Сидоров».

— Вот, я ж говорил, не зря мы с ним в Туруханске два года шконку давили вместе на поселении! — радостно потряс лентой Парамонов.

Пассажирский вагон отцепили, половина красноармейцев залезла в товарную теплушку.

— Трогай! — по-извозчичьи крикнул красноармеец у пулемета машинисту. Состав вновь пришел в движение, нагревая и так жаркую июльскую ночь теплом своего адского, как казалось в темноте, котла. К утру были уже у Селянки. Вскоре свернули с Горнозаводской ветки на Александровскую, пейзаж изменился, начались спуски и подъемы, среди елок выступали скальные залысины. Иногда рельсы пересекали горные быстрые речки, названий которых никто не знал. К полудню появились проплешины среди тайги, на них иногда были видны деревеньки с копошащимися, как муравьи, людьми. Чуть дальше среди скал на пригорке неожиданно возникла группа людей с раскосыми глазами. Часть из них сидела на рельсах, часть бежала к поезду, размахивая руками.

— Китайцы на путях сидят, хотят чегой-то, — сообщил машинист Лукину, перекрикивая стук колес и пыхтение пара.

Владимир Павлович залез на тендер. Точно, сидят, а другие со склона бегут. Провокация? Повернулся к бойцу за пулеметом на крыше вагона:

— Стреляй!

— Куда? — недоуменно спросил боец.

— В тех, на рельсах, стреляй.

Пулемет заводил тупым рыльцем и выплюнул горсть свинца в латунной оболочке. Гильзы прозвякали по обшитой листовым железом крыше теплушки и скатились на насыпь. Китайцев на рельсах разметало по насыпи. Остальные в ужасе остановились, паровоз тем временем прогрохотал мимо, до Кизела было уже недалеко.

На пригорке, греясь на щедром, но коротком июльском солнце Урала, сидел Джен Фу Чень и пускал дым из маленькой трубки, что привез с собой из Китая, с родины. Судьба закинула его в далекий край для помощи своим собратьям, томившимся на каторжных работах в угольных шахтах мрачной России. Когда у русского царя закончились солдаты, он взял всех, кто остался, на войну с врагом, которого Джен Фу Чень не знал, да и знать его было незачем, если он не враг Китая. А чтобы заменить людей на тяжелых работах, русский царь выкупил у китайского императора его подданных, коих было много числом и прокормить их у Китая не было возможности. Поэтому, несмотря на практически официальное рабство, китайцы из бедных провинций соглашались по воле великого императора ехать в далекий край. Там они добывали уголь, необходимый для паровозов и кораблей, для войны русского царя. Их кормили, поили, они имели выходные. За всем этим и за тем, чтобы не обижали рабов новые хозяева, был послан следить Джен Фу Чень. Рабы были отданы во временное пользование, и их следовало содержать в хорошем состоянии.

Но вот пришло в Россию дурное время. Враг остался, но раскололась страна, пошел русский на русского. И все бы ничего, по мнению Джен Фу Ченя, пусть хоть все русские друг друга вырежут — освободится пространство для жизни его народа, — но вот его подопечным, почти трем тысячам соплеменников, стало худо жить, так как не было больше кормежки, не было ставшей уже привычной водки. Пришли к нему соплеменники: «Не можем мы больше так жить». Покурил Джен Фу Чень свою трубку и распорядился: не работать. Пошел к новому начальнику шахт — секретарю, комиссару. Калаш — так звали его китайцы. Но Калаш только погрозил револьвером, а потом налил водки и сказал: «Все это царь и его генералы. Он приказал не кормить вас. А скоро вас убьют царские солдаты, потому что кормить вас уже не могут». Тогда решил Джен Фу Чень поднять бунт, выйти на рельсы, ибо других дорог в этой стране было немного, и просить вернуть то, что полагалось по уговору: еду, водку и женщин для развлечений. Но поезда нынче ходили редко, и народ китайский ждал случая. А тут шел паровоз с парой вагонов. Побежали желтолицые китайцы трясти пустыми мисками и стучать по ним ложками да сидеть на рельсах. Только поезд не остановился. Расстрелял сидящих на рельсах и умчался прочь. Пришли тогда подданные Поднебесной к Джен Фу Ченю, указали на трупы своих товарищей у железнодорожной насыпи: