Максим Дуленцов – Диамат (страница 22)

— Не откажите. Ах, да, позвольте представиться — прапорщик Шеин. Тут, в Перми, в резерве стою. Готовлюсь к подвигам, на фронт. Вот, в отпуску на пару дней, — и он подсел к Варе на скамейку.

Варя смутилась, но не подала виду.

— А вы здесь живете?

— Да.

— Скучновато тут у вас. Грязновато. Такой красивой медхен не место здесь. Я вот родом из Южной Африки.

Варя удивилась:

— Как же, в Южной Африке живут негры, а вы белый и по-русски хорошо говорите.

— Простите за нескромность, вас как величают?

— Варвара Григорьевна.

— Так вот, Варвара Григорьевна, в Южной Африке живут не только негры, но и белые переселенцы. Мой отец уехал туда помогать в войне против англичан, но война была проиграна, и он просто остался там. Я с детства ходил на льва и носорога. В юношеские годы участвовал в экспедиции в Центральную Африку вместе с Николашей Гумилевым. Это было опасно!

Варя с восхищением посмотрела на прапорщика:

— Неужели вы знакомы с самим Гумилевым?

— Господи, да это мой лучший друг! Всю Африку вместе прошли.

— Но сейчас он, говорят, на фронте. Я читала в журнале его «Записки кавалериста»! Очень увлекательно, несмотря что не про Африку! А его стихи «Где-то у озера Чад бродит жираф» — восхитительно!

— Ха, все это озеро с ним переплавали вдоль и поперек, от крокодилов устали отбиваться.

— Да вы настоящий путешественник! Вероятно, известный?

— Конечно. У меня много научных работ. Но вот война, и я по патриотическому зову в армии.

Варя уже неотрывно смотрела на прапорщика, восхищаясь его благородным греческим носом, точеным профилем и черными смоляными волосами.

«Вот он, мой герой, я чуть-чуть не дождалась его», — думала она, все глубже и глубже пряча мысли о муже.

Они встречались и на следующий день, и позже. Прапорщик Шеин, для нее уже Виктор, водил ее в ресторацию, рассказывал о путешествиях, диких зверях и воинственных аборигенах, и Варю не смущали некоторые географические нестыковки в его рассказах. Сначала она списывала это на забывчивость известного путешественника, а потом и вовсе перестала замечать, вся отдавшись охватившему ее чувству к прапорщику, пропахшему казармой и далекими странствиями.

Муж все не возвращался из Петрограда, время текло медленно, и страсть овладела ею окончательно и бесповоротно. Виктор вечерами нашептывал ей о том, что после войны увезет ее к себе в город Кейптаун, где плоская Столовая гора и шумящее море, где они вместе будут ходить на его яхте, скакать по прериям на лошадях и искать алмазы на приисках, принадлежащих его отцу. Он обещал ей рай. И она была согласна на все. Согласилась пойти и в комнату, довольно дорогую для простого прапорщика, на Сибирской улице в Королевских номерах: ее, по рассказам Виктора, снимал ему полк за выдающиеся заслуги. Там она не смогла, да и не хотела противостоять ласкам и уговорам пылкого молодого человека, ум ее затуманился, и случилось то, чего не должно было случиться. И самое ужасное, что это ей очень понравилось. Наутро Виктор объявил, что ему срочно нужно в полк, быстренько поцеловал Варю и выпроводил вон, пообещав, что вскоре вернется и все устроит с переездом в Африку. Но ни на следующий день, ни через неделю не появился. Уже в июле Варя осмелилась зайти в номера, спросить, где проживает прапорщик Шеин, но там ей объявили, что такого господина не знают и он тут никогда не жил.

«Что я наделала!» — подумала Варя, осознавая всю чудовищность своего поступка. Но воспоминания о прекрасных моментах затмили боль разочарования, и Варя начала потихоньку забывать все, тем более давно вернулся Иван Николаевич. Он был весь в делах и даже Варе велел бросить ее начальную школу, чтобы помогать ему в казначействе. Но долго еще перед сном она на мгновение видела себя в Африке, стоящей на Столовой горе рядом с Виктором, нежно обнимающим ее, а вдалеке с грохотом разбивались о скалы пенные волны двух океанов.

Группа дезертиров пробиралась по бескрайним равнинам Малороссии, избегая хуторов и поселков. Василия Андреевича сначала мучила мысль о нарушении присяги, но Оборин развеял ее, сказав, что лучше немного помучиться совестью, чем лежать мертвым в овраге. Семен и Мартюшев одобрили позицию прапорщика и поначалу бодро шагали по холмам Прикарпатья. План был таков: выйти к Киеву, а там прямой поезд на Москву. Идти большаками, ночевать в хуторах, там и телегу попросить, если станет возможным. Города обходить, дабы не нарваться на революционных солдат или заградительные роты, ловившие дезертиров. Но, по-видимому, отрядов таких уже не стало. В Ставке хозяйничали большевики, а это, судя по их действиям в полку, гораздо хуже, чем заградроты. Но в первом же хуторе, куда ночью они постучались в надежде получить кров и пищу, из щели ворот на них был нацелен ствол ружья, и они услышали слова, которые не раз еще услышат по дороге до Киева:

— Геть, москали! Убью!

— До Киева пятьсот верст. Эдак мы когда дойдем? — задал риторический вопрос прапорщик.

— На Львов повернем, там постараемся на поезд сесть, — задумчиво произнес Василий Андреевич. Остальные молчали, потому что ни унтер Мартюшев, ни Семен в картах не разбирались и смутно себе представляли, где сейчас находятся.

Но, как оказалось, Львов давно был занят немецкими войсками. Узнали они об этом позже, когда в один из холодных декабрьских дней наткнулись на немецкий кавалерийский разъезд. Немцы вели себя свободно, ни от кого не прятались и ничего не боялись.

— Хальт! — окрик конных заставил группу замереть.

Семен поднял руки, прошептав:

— Откель они здеся? Мы же в тыл шли…

Мартюшев медленно положил винтовку на землю, презрительно глядя на немцев.

— А, гутен таг, герр офицер. Кто ви? — обратился старший разъезда к штабс-капитану.

— Мы идем в тыл.

— А, тил. Это надо. Тил туда, — немец указал рукой направление, — здесь нихт тил, туда, — еще раз махнул, отдал честь, и конные уехали прочь.

— Как у себя дома ездют. И не тронули. А наших-то нету тут, — сокрушенно заметил Семен.

— Все поразбежались, как и мы. Некому Россию защищать, — подтвердил Оборин. — Ну что, идем, куда немчура указала?

Василий Андреевич утвердительно кивнул, и они побрели. Через несколько верст показалась железная дорога.

Поезд медленно тянулся по степи. То ли он был старый, то ли машинист жалел всех, кто на ходу пытался залезть в небольшой переполненный состав. Штабс-капитан с товарищами бегом нагнали хвост поезда. В вагоне было тесно, пахло салом, кислой капустой. Мартюшев протиснулся поглубже, махнул рукой остальным:

— Тута местечко предлагают, идемте.

В бывшем купейном вагоне со сломанными дверцами в проходе сидели мешочники, мужики и бабы, шелестел украинский говор. В купе, куда Мартюшев позвал, все было забито, но черноволосый парубок в меховом жилете поверх атласной косоворотки и новеньких сапогах гармошкой с улыбкой пригласил к себе:

— Митьша, геть со шконки, дай шановним панам разместиться. Ласкаво просимо до нас!

Маленький, тусклый, с узким лицом, Митьша уполз куда-то под самый потолок вагона, остальные уплотнились, подвинулись, освобождая место для вновь прибывших.

— Вашьбродь, сидайте, я тута на полу…

Василий Андреевич сел на лавку, рядом примостился прапорщик.

— Спасибо, господа. А куда этот поезд направляется?

— «Господа», — усмехнулся парубок. — Уважают нас, парни. Поезд на Киев идет, куда еще? Москали?

— Подданные Российской империи.

— А есть такая еще? — засмеялся чернявый.

Оборин пожал плечами. Штабс-капитан нутром почуял нехорошее, сжалось что-то в груди, как всегда, когда потом страх подтверждался или кто-то умирал.

— Ну что, подданные, гляжу, офицеры? А ну, вынимай, чего есть, из карманов. И ты, служивый, сидор развязывай, а это мы в сторонку поставим. Только тиха! — Кто-то сверху утянул у Мартюшева винтовку, а на Василия Андреевича и Оборина с нескольких сторон уже глядели стволы револьверов. Чернявый хлопец приветливо улыбался, тоже держа револьвер у колена.

Штабс-капитан вздохнул, осторожно вынул из кобуры наган, положил на столик. То же самое проделал прапорщик.

— Карманы выворачивай, Панове!

На стол легли три рубля серебром с мелочью, погоны, снятые с шинели на всякий случай, полбуханки хлеба из мешка Мартюшева, портсигар трофейный серебряный, которого Василию Андреевичу было жаль, всю войну прошел с ним, да и в заначке там оставались еще четырнадцать хороших папирос, бронзовая иконка прапорщика да «Станислав» с мечами.

Бандиты недоуменно осмотрели добычу. Щуплый вертлявый Митьша схватил орден, попробовал его на зуб.

— Золотой?

— Положь, такие с сабельками крест-накрест нынче золотыми не льют, много золота уйдет, — остановил его чернявый хлопец. — С фронта что ль?

Василий Андреевич кивнул.

— То-то, я гляжу, не орете, не визжите, не ругаетесь. Сказали — выполнили. Небогато трофеев вам на войне досталось. Что же мне с вами делать?

— Да что, Юркий, волыны заберем, их на красный галстук — и с майдана…

— Прикуси ботало, Митьша. Валить не станем. Мой закон. А вот портсигар хорош…

Василий Андреевич с тоской поглядел на портсигар.

— Ну что, господа хорошие, сейчас тихонько выбираетесь на площадку и сигаете с поезда, понятно? Митьша, проводи господ офицеров.

Но Митьша не успел выполнить указание. В проеме купе показались два пистолета, за ними стоял Семен.