Максим Дегтярев – Моролинги (страница 77)
Шеф промотал запись почти до самого конца. Рунд стоял в дверях. Говорил Шеф.
– Рунд, я подозреваю, что Темпоронный Мозг не только дошел до шестого уровня, но и успел немного поиграть непосредственно на шестом. Чем закончилась игра?
– Моролингами, – ответил Рунд.
35
Зима в наших краях малоснежная, я об этом уже говорил. Черные кактусы посеребрились инеем, земля заледенела, на площади перед университетом валялись фантики и шпаргалки. Иными словами, поблизости от университета снега не было. Поэтому первое, о чем я спросил себя, когда получил снежком по затылку – откуда взялся снег? Из холодильника?
Посмотрел по сторонам.
Ученый секретарь кафедры Динамического Моделирования, мадемуазель Ливей отряхивала рукавицы. Я выскреб снег из-за шиворота. Вот она диалектика: за шиворот утепленной куртки снег попадет крайне редко, но если попадает, то черта с два выцарапаешь.
– Я не думала, что попаду, – сказала она с виноватой улыбкой.
– Нельзя так расходовать снег. Где вы его взяли?
– Наскребла возле дома. Я тут рядом живу, – и она указала на жилой квартал в километре от университета. На Фаоне я умею определять расстояния на глаз.
– И ходите пешком?
– Конечно. Очень полезно для тех, кто подолгу просиживает перед экраном.
Я ответил, что ко мне это не относится. Мы вошли в здание, «ночной кошмар Мёбиуса» довез нас до кафедры.
– Так вы оказывается к нам! – она была приятно удивлена.
– И к вам и к Цансу. Профессору, насколько я знаю, разрешили работать…
– Не разрешили, – возразила Ливей. – Он вам солгал. Врачи просили его еще неделю побыть дома.
Она сняла пуховую куртку, делавшую ее в четыре раза толще, включила компьютер, он автоматически стал загружать «ШДТ».
– Далеко продвинулись?
– Вывела синие водоросли, – сказала она с гордостью.
– Отчего не зеленые? Желтой краски не хватило?
– Вы эволюцию в школе проходили? (я кивнул) Сразу видно, что нет. Или вы прогуливали уроки. Синие водоросли – это фотосинтез. Вы понимаете, на моей планете включилась фотонная мельница – основа основ жизни. Теперь все пойдет как по накатанному: появится кислород, а вместе с ним и озоновый слой. Озоновый слой защитит живых существ от ультрафиолета. А двухатомным кислородом будут дышать мои моролинги.
– Кто?! – я едва не опрокинул на себя стакан горячего чая. (Ливей заботливо предложила мне чай сразу после того, как загрузились «ШДТ».)
– Чего вы так пугаетесь? Поставьте стакан на стол, а то разольете.
Мне удалось несколько унять волнение. Ливей раскладывала на столе папки с бумагами, что-то весело напевала себе под нос.
– Своих сапиенсов вы назвали моролингами в честь туземцев из романа Брубера?
– Какой
– Хорошо, пусть не из романа, – мне пришлось ее перебить. – Но все же, почему вы назвали сапиенсов моролингами, хотя никто не мешал вам назвать их неандертальцами, кроманьонцами или, к примеру, австралопитеками?
– О, какие слова вам известны! Кто б мог подумать.
– А если без иронии.
– Как же можно без иронии? Ну хорошо, эту таинственную историю мне поведал мсье Сёмин. Сёмину рассказал профессор Цанс, которого вы так жаждете видеть. А профессору, вероятно, рассказали сами моролинги. Моролиги утверждают, и профессор Цанс с ними согласен, что первыми на Земле появились они, потом люди мутировали – все, за исключением моролингов. Мы с вами мутанты, господин Федре, настоящие земляне – моролинги.
– И все это всерьез?
– А вы видели когда-нибудь моролинга с чувством юмора?
– Меня они не насмешили.
– Ну вот вам и ответ… ох, – она сжала губы и уткнуло лицо в ладони.
– А «ох» к чему относится?
– Я все время забываю, что Бенедикта больше нет, – всхлипнула она. – Я такая легкомысленная… Наверное, это из-за увлечения играми.
– Да, – согласился я, – в играх через каждый килобайт убивают какого-нибудь Бенедикта. Легко привыкнуть.
– Больше не буду в них играть… Кстати, вот и профессор, – она утерла слезу и сделала изящный жест ладонью, словно Цанс должен был появиться на ладони, а не из дверей.
Я взглянул на пустую ладонь, потом обернулся. Профессор шел, опираясь на трость из шпастого бамбука, украшенную индейским орнаментом. Трость ему подарила Катя в память о Ламонтанье.
– Вы ко мне? – спросил Цанс.
– Да, профессор. Вчера я прочитал последнюю статью Бенедикта: динамическая лингвистика, ее приложения и так далее. Мне не все в ней понятно.
– Статья большая, вы задавайте конкретные вопросы, мы постараемся ответить.
– Хорошо. В статье Бенедикт объяснял, как по совокупности мифов понять их источник и их смысл. И я подумал, нет ли связи между динамической лингвистикой в том виде, в каком она представлена в статье, и проблемой вычислимости аттракторов, которую… которую мы знаем, как решить… – последние слова я произносил с оглядкой на мадемуазель Ливей и ждал, что профессор сам предложит пройти к нему в кабинет.
Цанс, однако, ответил сразу:
– Начнем с мышления, ибо динамическая лингвистика, по сути, наука о мышлении. Мышление– это физический процесс, и, как всякий физический процесс, оно описывается некоторыми физическими законами. Более конкретно – законами хаоса, хотя некоторые из нас по-прежнему склонны верить в свободу воли. Поэтому сознание идет не куда попало, а к некоторым областям притяжения…
– К аттракторам, – догадался я.
– Да, к аттракторам. Ну так вот, законы хаоса, управляющие мышлением, те же самые, что и у эволюционных процессов. Построив соответствующую математическую модель, теоретически можно спрогнозировать тот или иной аттрактор, который в данном случае является в общем смысле текстом. Есть и обратная задача: зная текст, восстановить предысторию его появления, иначе говоря восстановить ментальные флуктуации, приведшие к появлению исходно текста. Вот, в целом, суть проблемы. Не знаю, довольны ли вы моим ответом…
Я сказал, что для полного удовлетворения мне не достает совсем чуть-чуть. Потом предложил:
– Давайте я попробую перевести ваш ответ на человеческий язык. Итак, у сознания есть аттракторы. Пусть одним из аттракторов первобытного индейца стал миф о любвеобильной собаке. Теперь пойдем назад во времени и по пути спросим себя, что подтолкнуло сознание индейца к созданию мифа об упомянутой любвеобильной собаке, а не о фригидном муравьеде. В прошлом, в некоторый момент произошло событие – флуктуация или возмущение – которое направило сознание к аттрактору-собаке. И Бенедикт задался бы вопросом – что это было за возмущение? После вашего объяснения, мне кажется, что задача вычисления возмущения очень похожа на ту задачу, которую решал… эээ… известный нам прибор. А вам так не кажется?
– Вероятно, вы правы… – пробормотал Цанс.
Ливей смотрела на меня как на шимпанзе, вдруг заговорившего об экзистенциализме.
– Рад это слышать… У меня к вам еще одно дело, – удовлетворив личный интерес, я решил перейти к интересам корпоративным.
Цанс наконец догадался проводить меня в кабинет.
– Стакан-то захватите, – крикнула вдогонку Ливей.
Профессор тяжело опустился в единственное кресло. Отставив трость, он машинально стал выкладывать из портфеля на стол бумаги, исписанные непонятными формулами.
– Над чем вы сейчас работаете? – спросил я со своего места на подоконнике.
Глядя мимо меня в окно, Цанс поднял несколько листов и постучал ими по столу, выравнивая стопку.
– Возможно, – сказал он, всматриваясь в даль, – уже в этом веке, а в худшем случае – в следующем, мы научимся общению с Другой Вселенной. Мы станем задавать ей вопросы. Сколько времени уйдет на ответ у тех, кто нас услышит, мы не знаем. В любом случае, ответ придет. Но, следовательно, он уже пришел – ведь время в Другой Вселенной идет в обратную сторону. В какой форме пришел ответ, нам не известно. И нам неизвестно, какой след оставил этот ответ в нашей истории. Я намерен найти этот след, иначе говоря, найти ответы на незаданные вопросы.
Переварив объяснение, я тактично осведомился:
– А причинно-следственной путаницы вы не боитесь?
– Я же еще пока ничего не нашел…– усмехнулся он. – Так о чем ваше дело?
– Профессор, вы помните тот семинар, на котором Эдуард Брубер призвал нас встать на защиту моролингов?
– Да, конечно.
– Потом вы устроили обед в честь гостя.
– И это было…