Максим Дегтярев – Карлики (страница 45)

— В отеле установлены телекамеры? — спросил я.

— Только в вестибюле — там где проходят регистрацию.

— Прекрасно! В таком случае, у нас есть изображения всех подозреваемых — ведь день и время прибытия каждого постояльца вы фиксируете.

— Фиксировать то фиксируем, но, как я уже сказал, подозреваемых может быть очень много. К тому же, убийца не обязательно постоялец отеля — чего, кстати, я всячески желаю.

— Нам нужно с чего-то начинать. Все записи, возможно, и не понадобятся. Первым делом проверьте тех, кто въехал в отель в течение последней недели, потом посмотрим. И вот еще что… Вы, наверное, сумеете это сделать. Попробуйте установить, не остановился ли в каком-либо оркусовском отеле некий Фил Шлаффер. И тоже самое касательно Лесли Джонса, если, конечно, получится, — попросил я.

— Ладно, как скажете, — нехотя согласился Бруц.

— Тогда это пока все, — сказал я важно — будто он был моим подчиненным. Бруц так не считал:

— Все-таки вы чего-то не договариваете…

— Вам это только кажется, — убежденно ответил я, — а теперь, извините, нас ждут дела.

— О да, я понимаю, — усмехнулся Бруц, — конечно, конечно, не смею вас больше отвлекать своими пустяками, — он театрально раскланялся и вышел из номера.

— Фигляр! — обругала его Татьяна, — чего, спрашивается, он тут паясничает.

— Он умнее чем мы думаем, вот и старается нам это доказать, — заключил я.

7

До самого обеда мы из номера никуда не выходили. За обедом Абметов (мы его специально пригласили) вел себя подозрительно непринужденно, много шутил и даже сказал пару тостов за скорейшую поимку гомоидов, но говорил он о них весьма иносказательно. Мы с Татьяной морщились, скрипели зубами и едва сдерживались, чтобы ему не нагрубить. Суп из хобота молодого птероркуса окончательно испортил мне и настроение и аппетит.

— Бедный птероркус, — вздохнула Татьяна, помешивая ложкой тонко нарезанные колечки. В ответ Абметов принялся перечислять достоинства Земной кухни. Он дошел до сравнительного анализа птероркуса и курицы, когда я не выдержал и сказал ему:

— Вы вчера так и не доказали, что нестабильные сапиенсы должны сами себя уничтожать. Если они кого и уничтожают, то только людей.

Абметов поперхнулся виртуальной куриной грудкой в земляничном соусе, способ приготовления которого он как раз описывал.

— Ой, мама, — тихо воскликнула Татьяна и отодвинула тарелку с супом.

— Как я вас понимаю, — сказал Абметов, посмотрев на Татьяну. Затем ответил мне: — Что ж, постараюсь объяснить попонятнее. Вы конечно же слышали, как в том или ином случае, люди говорят о себе: «Во мне боролось два человека». Человек обуреваем одновременно многими страстями, часто — противоположными, поэтому формальная логика, подразумевающая закон исключения третьего, не приспособлена для описания сознания — даже человеческого, не говоря уж о нестабильном сознании. Конечно, когда речь идет о людях, мы говорим о «борьбе двух личностей в одной» лишь в переносном смысле, поскольку одно из амбивалентных чувств подавляется другим.

— Все это общие слова. Я вас не о том спросил, — напомнил я ему, боясь, что после паузы, он снова вспомнит о курице.

— Я как раз подхожу к нашей теме. В киберпсихологии, синдром раздвоения личности называют горизонтальной нестабильностью, дереализацию — вертикальной. В сочетании, они приводят к тому, что сознание субъекта полностью распадается на противоборствующие подсознания. Внутри нестабильного сознания ведется настоящая борьба не на жизнь, а насмерть. И тут уже напрашивается другая аналогия. Когда-то давно, в хирургии использовали пересадку тканей от одного человека к другому. Если нужной совместимости вдруг не оказывалось, то организм-хозяин начинал отторгать пересаженные ткани. Организм боролся с чужеродным телом, не зная, что такая борьба приведет и к его собственной гибели. Похожая вещь происходит внутри нестабильного сознания. Части сознания воюют друг с другом не ведая, что исход сражения — гибель организма-носителя сознания. Поэтому-то я и сказал с самого начала, что нестабильная личность обречена на самоуничтожение.

Абметов замолчал. Пока он говорил Татьяна напряженно теребила салфетку.

— Пожалуй, я поднимусь в номер, — вяло сказала она.

— Вам плохо? — спросил он.

— Вы так скачете с куриц на отторжение органов и сознаний, что мне лучше оставить вас вдвоем, — едко ответила Татьяна и вышла из ресторана. Делового разговора у нас с доктором так и не получилось. Быстро попрощавшись, я вышел вслед за ней.

Через два часа после обеда я вновь встретился с Бруцем. Новостей от полиции не было никаких, зато он сказал, что за полдня успел составить список подозреваемых из числа постояльцев отеля. Отдать список мне на руки он не захотел, и мы пошли к нему в контору. Расположена она была где-то под вестибюлем, на минус первом этаже. Прежде чем в попасть в контору, мы довольно долго плутали по коридорам, миновали кухню ресторана, несколько складских помещений, технический центр и еще какое-то мрачное помещение, назначение которого осталось для меня загадкой.

— Ну вы и забрались! — оценил я степень конспирации службы безопасности Оркус-Отеля.

— А вы что хотели? Ведь нам приходится контролировать не только то, что происходит наверху, — Бруц поднял указательный палец, — но и технические службы. Нечасто, но иногда опасность исходит и оттуда, — улыбнулся он.

— То есть вы оберегаете постояльцев не только друг от друга, но и от себя, — предположил я.

— Можно сказать и так, — не стал спорить Бруц, — я начну с того, что оказалось проще всего. Ваш Фил Шлаффер в настоящий момент проживает в нашем отеле.

— Что?! — изумился я, — и давно?

— Недавно. Он въехал в отель только вчера днем.

— Какой у него номер?

— Восемьсот пятидесятый. А почему он вас так интересует?

— Рад бы сказать, да не могу, — признался я, — а Лесли Джонс, вы его разыскали?

— Вы слишком много хотите, — проворчал Бруц, — нет, его я пока не нашел.

— Тогда взгляните в список постояльцев еще разок и посмотрите, нет ли там такого Йохана.

Бруц посмотрел на меня с нескрываемой досадой и полез в компьютер. Йохан среди постояльцев отеля не значился.

— Ну и черт с ним, — сказал я, — давайте займемся списком подозреваемых.

Бруц открыл список.

— Вот смотрите…

Список оказался не таким большим, как мы предполагали накануне — всего пятнадцать человек.

— Это только те, кто въехал начиная с первого сентября, — пояснил Бруц, когда я сказал ему, что пятнадцать человек — это ерунда.

Под описание более-менее подходило четверо.

— Ну-с, с кого начнем? — спросил Бруц после того, как я закончил просматривать список и соответствующие видеозаписи. Последние мало чем помогли — входящие в вестибюль постояльцы были видны только в профиль, поскольку единственная камера находилась у боковой стены в самом конце вестибюля и оттуда пыталась ухватить все помещение разом.

— Скажите, а нас с Татьяной камера записала?

— Конечно. Хотите взглянуть?

— Да. Хочу посмотреть получились ли мы похожими на себя.

Бруц отыскал запись. На ней было видно, как мы с Татьяной подошли к портье, и как она объясняет мне, какой именно номер ей нужен. Вдалеке маячила женщина в панаме с вуалеткой.

— Неужели Бланцетти? — удивился я.

— Она самая, — подтвердил Бруц, — она зарегистрировалась сразу после вас.

Я чуть не задохнулся от возмущения:

— Так какого черта, вы обвинили меня в том, что я специально выбрал номер по соседству с Бланцетти?! — заорал я на детектива.

— На всякий случай, — спокойно ответил он, — мне было интересно, почему вы взяли именно двести пятьдесят четвертый.

— Ладно, проехали… — я остыл на редкость быстро, — давайте сюда ваших подозреваемых.

— Они ваши, а не мои, — парировал Бруц, — кто вам больше нравится?

— Вот этот, — я ткнул пальцем в молодого красавчика-блондина с бледным, немного женственным лицом. Я не случайно его выбрал. На следующий день после прилета на Оркус, когда, выходя из лифта, я чуть не сшиб Бланцетти, именно он стоял у нее за спиной. Он тогда еще выставил вперед руки, чтобы подхватить ее, если она вдруг вздумает упасть. И у него была возможность подслушать Татьянины нумерологические выкладки. Я его хорошо запомнил, хотя доверяться собственной памяти, находясь на Оркусе, — дело весьма рискованное, что бы там ни говорили про антиоркусовские пилюли. И, наконец, по формальным признакам, молодой человек вполне мог сойти за гомоида.

— Себастьян Дидо. Написано, что прибыл с Земли, но мы такие вещи не проверяем, — пояснил Бруц.

Ничего, проверим, думал я. Только вот появление Шлаффера несколько портило картину. Человек либо скрывается, либо — нет. Зачем ему вздумалось переезжать в тот же отель, где поселился я? Я сказал:

— Хорошо бы узнать планы Шлаффера и Дидо. Возможно, они заказали какие-нибудь экскурсии или билеты в другой район Оркуса. Если они арендовали флаер, то не мешало бы просмотреть карту маршрутов.

— Вы слишком многого хотите! — остановил меня Бруц, — насчет экскурсий я, пожалуй, узнаю, но в их флаерах я не полезу, да и вам не советую. Это дело полиции, я такими вещами не занимаюсь. Если у вас есть по-настоящему серьезный повод их подозревать, то почему бы вам не навести на них полицию?

— Вы правы, пусть полиция пусть занимается своими делами, а мы займемся своими, — предложение подключить полицию звучало, по меньшей мере, глупо. Лично мне хватало и Виттенгера. — Узнайте про Шлаффера и Джонса, что сможете, а все остальное я беру на себя.