Максим Далин – Запах разума (СИ) (страница 53)

Весь день Цвик ходил в сеточке, а она всё опушалась и опушалась постепенно. А за ночь сеточка выросла в новый свитер, фиолетового цвета, в красноту. Без листьев, только пушок. Побеги заплелись друг за друга — и хоть спи в ней, хоть что. Защищает, по-моему, отлично. Интересно, тёплая или нет — но нам не узнать, пока не проверим. Я так прикинул: для пробы достаточно шерсти только у Калюжного — ну и предложил ему сделать опыт, по-хорошему. Цвик семена принёс — но Калюжный, мудачина, упёрся и ни в какую, нам весь эксперимент сорвал. Устроил гастроль:

— Вы чё, самого шерстяного нашли? Да пошёл ты, Витёк…

— Ты молоки-то не метай, — говорю, — ты подумай. У тебя волосы на груди — вообще…

А он ещё больше взвился:

— Да хоть на жопе — не твоё дело, ясно?!

А Артик:

— Вообще-то жаль. Знаешь, Сергей, было бы очень любопытно посмотреть, вырастет на ком-нибудь из нас лицинская одежда или нет.

Но Калюжный как рявкнул в ответ:

— Тебе интересно — ты и пробуй.

А Артик, клоун, сделал скорбную морду:

— Да я бы и попробовал, но не на чем ей укрепиться…

А Динька ржёт, и Цвик, вроде, хихикает. В цирк не ходи.

Ладно, думаю, покажу класс.

— Ша, — говорю, — салаги. — Попробую я. Одежда у меня не выйдет. У Калюжного бы вышла, но я не до такой степени волосатый и я себе, блинский блин, гетры выращу. У меня на ногах хватит для науки.

И Динька, змеёныш, хихикнул:

— Хоббит…

— Ша, — говорю. И штаны снимаю. — Щас из самых весёлых и находчивых орков сделаю, если ржать будете, салабоны. Цвик, давай семечки.

Цвик на мои ноги поглядел — и протягивает коробочку. А в коробочке несколько отделений. Сеструха моя двоюродная бисер так хранит.

Ну, я взял щепоточку из одного, но Цвик по пальцам мне легонько шлёпнул и другие показал. Ладно, ему виднее — я взял, что он посоветовал. Немного не по себе было: ну, как это ГМО прямо под шкуру корни пустит?! Ещё и пырятся все… но отступать уже было некуда, так что я эти семена накрошил себе на ноги. Там, где волос побольше — ниже колена.

И прекрасно они прицепились. Просто отлично. Я так понял, что они бы и за более редкие волоски уцепились бы, эти лапки. И на мне пустили свою сеточку в пять минут, будь спок. Я думал, что буду чесаться, как обезьяна, но — ни фига подобного, приятно. У Цвика, по-моему, была более шершавая сеточка, а на мне — мягче, нежная, как паутинка. Светло-зелёная, как салатный лист.

Ну, а что? Калюжный паука держал, а Динька гусениц первый пробовал и вовсе тут каждой дырке затычка. И Артик вечно с местными тусит. И я попробовал — что я, рыжий?

Сорт, кстати, оказался довольно медленный. До вечера паутинка до колен поднялась и опушилась слегонца — а за ночь это дело выросло до удивления. Просыпаюсь утром — жёваный крот! Только ступни голые, а все ноги — в этом вот во всём. Не гетры, а штаны в полный рост! Самого угарного вида: типа как из зелёного махрового полотенца — такие, япона мама, зелёные кальсоны, а форменные труселя поверх оказались. Пришлось труселя снять, чтобы всё рассмотреть. Рассмотрел… На лицин-то одёжка растёт так, как лицин хотят, а на мне — как самим семенам удобно, ядрёна кочерыжка!

Вышло таким макаром: штаны проросли выше колен, добрались до паха, там разрослись целым кустом, офигеть как, прямо до почти приличного вида — и тоненькую дорожку пустили до пупа. Дизайн, ёпт… Но спереди — ещё ничего, сзади-то хуже вышло. Типа как стринги: дали, сучьи дети, такую же тоненькую дорожку посредине — и у копчика кончились. В общем, где волосы были, там семена зацепились и штаны вышли, а где нет — всё осталось без покрытия. Фасончик — экстра-супер-модерн, уже можно на такой модный показ, где модельные пидороватые мужики в колготках ходят, в ожерелье из пластиковых бутылок и с коробкой на башке.

Как мои салаги ржали — кто бы видел! До слёз, суки. Цвик сперва не понял, чё такого — а потом тоже начал ржать, на моих глядя. Я сперва хотел разозлиться, но, как посмотрел на себя — так и всё, самого пробило на ржач, злиться — сил нет.

— Просто — сволочи вы, вот что, — говорю.

А Артик, сквозь слёзы:

— Прости, Витя, не обижайся, просто слишком экстравагантно вышло. Примативность рулит, костюм под названием «Самец павиана в брачный период»! — и Динька заухал и себя застучал кулаками по груди, как горилла.

И у меня опять не вышло разозлиться: ну хохма, факт! А Калюжный говорит, сквозь всхлипывания:

— А прикинь, я бы попробовал, ёлки! У меня ж был бы, нахрен, скафандр — только жопой наружу!

А Артик:

— Витя, ты лучше скажи, удобно или нет?

— Как куда, — говорю. — Тут — ещё ничего, а на дискотеку с тёлочками явно неудобно было бы.

И они легли опять. Только Динька что-то у Цвика «ци-ци-ци» — и, когда все оторжались, по-русски сказал:

— Я так понял, что лицин себе одежду специально формируют. Натирают специальным секретом там, где надо, чтобы росло, а где не надо — прорисовывают другим секретом полосочки, вроде границ. А с тобой Цвик стормозил, не подумал, что ты сам себе сформировать не можешь — вот оно и выросло, как попало.

— Похоже, — говорю.

Артик посмотрел ещё, подумал — и сказал:

— А ещё не исключено, что с голеней растения поднялись к паху, где у нас, людей, самый сильный запах нашего собственного секрета, как вы думаете?

— А что, — говорю, — очень даже может быть. Но ржака — ржакой, а опыт-то удался. В общем, нам, землянам, эти семечки тоже годятся. Если б не фасончик «на-ка выкуси», так нормальные получились штаны, прочные, удобные, к телу прикасаются вполне приятно, да и по размеру ведь выросли.

Артик сделал сочувственную морду и посоветовал:

— С трусами носи.

Натурально, у остальных опять случилась истерика. Мудаки, ёпт… но и мне было смешно, если честно. И обрывать жалко — вправду удобно.

А Калюжный — всё о своём, о наболевшем:

— А как снимать, если в сортир припрёт? Спереди — ещё ладно, а сзади?

Ну, чего, всё-таки дело сказал. У лицин-то так растёт, что не мешает… Они как раз там, где у меня особенно круто заросло, и не сажают… В общем, я поразмыслил — и сверху, как в рекламе говорится, «в зоне бикини», всю ихнюю одежду выщипал. Оставил вроде как натуральные гетры, выше колена — чтобы и гигиенично, и по-местному смотрелось. И точно — носить с трусами. В духе контакта.

Как почувствовал, что настоящий-то контакт как раз сегодня и начнётся.

Дзениз

Цвик мне всё время пытался сказать, что мы кого-то ждём. «Эроздад» и всё такое… Но мы с ним знали ужасно мало слов, которые оба понимали. Скажем, Цвик никак не мог объяснить, кто, собственно, должен прилететь и зачем. Просто я сообразил, что это почему-то для всех нас важно.

На самом деле, язык лицин ужасно трудный. Даже если не считать запахов — выговаривать тяжело. У них есть такие звуки, для которых мой язык просто не приспособлен. Они, например, иногда говорят «ци» почти как «си», а иногда — ближе к «зи», но не точно. Интонация, опять же… А ошибёшься, выговоришь неправильно — смысл меняется. И я, вроде бы, запомнил уже много слов, а говорить всё равно толком не выходило.

К тому же всё время происходит что-нибудь такое, что окончательно сбивает с толку.

К примеру, в первую же ночь, которую мы провели в усадьбе, в домике, который нам предназначила бабушка Радзико, в нашей комнате и в нашей компании остался Цвик. До самого момента, когда все улеглись спать, всё было в порядке — а как легли, так Цвик сел в угол, прижал колени к груди и сделал такой вид… ну…

Даже уши, по-моему, обвисли.

Что-то ему сильно было не так. А наши просто вырубились моментом — и всё. Наши дрыхнут, а Цвика одолела бессонница и, по-моему, ещё и депрессия.

То, что тебе плохо, а всем по фигу, кого угодно огорчит, мне кажется.

Я к нему подошёл, в смысле — подошёл на четвереньках, чтобы никого не будить. Спросил:

— Цвик, тебе больно? Плохо? — еле-еле слова подобрал.

А он посмотрел на меня замученными глазами и печально выдал такие слова, которых я ещё ни разу не слышал. И что они значат? И что мне делать с этим?

Единственное, что в голову пришло — пожалеть, что ли, как-то. И я его погладил по плечу. А у него моментально уши поднялись, глаза заблестели — и он носом мне в ухо, и прямо-таки в обнимку, и чуть ли не мурлычет, как кошка!

И до меня дошло: они же каждый вечер друг друга гладят, лицин! Всей семьёй. Выражают дружбу, наверное, симпатию, привязанность — что там ещё — и вообще обнимаются и ласкаются. Но Цвику почему-то нельзя идти к себе домой, где у него мама и сестрички, а мы его просто бросили. С его точки зрения, может быть, нам его трогать противно, он нам не друг — и вообще, ну, мы просто бросили его и всё. А он нам всё время помогал, как мог, и товарищами считал.

И я не знал, как ему объяснить, что у нас на Земле парни друг друга не гладят ни при какой погоде. Что если вздумают гладить, то про них начнут говорить всякое — и ещё хорошо, если не морду бить. Но — это ладно, в конце концов, это же на Земле. Да Цвик — и не парень, в смысле — не человеческий парень. Он же инопланетянин! Ксеноморф, как Артик любит это по-научному называть.

А с инопланетянами надо по-инопланетному. Что же в чужой монастырь со своим уставом-то переть — надо вести себя правильно, чтобы не обижать друзей. Если ему надо обниматься — будем обниматься. Тем более что Цвик ужасно милый. Милый шерстяной Цвик, плюшевый мишка. И его мама ещё там, в лесу, меня обнимала и гладила по голове, как в детстве.