Максим Далин – Запах разума (СИ) (страница 44)

— Цанг, — сказал я. — Осы — цанг. Одна оса — цанг-де. Гзи-ре. Но где живут цанг? Здесь? — и снова показал на его живот.

Вокруг собрались и лицин, и земляне. Процедура контакта, попытки понимания — вызывают невероятный интерес, я уже заметил. Но Нгилан колебался — кажется, ему не очень хотелось распространяться на эту тему с чужаком.

Его попытались переубедить Цвик и Лангри — и Гданг, самый старший из здешних мужчин, тоже сказал своё веское слово. Более того: он протянул ко мне руку в «белой перчатке» — и я увидел ос, ползающих по его ладони.

Других ос.

Если в шерсти Нгилана жили пушистые существа, скорее, напоминающие пчёл, то осы Гданга были осами в квадрате: поджарые, гладкие, глянцево-чёрные, с металлическим блеском, опасного вида.

— Цанг, — сказал Нгилан. — Цанг-ланд.

Я ошибся. Слово «цанг», очевидно, означало ос вообще, а «де» и «ланд» — их конкретные виды. Но меня поразило, что под брезентовой, я сказал бы, ветровкой Гданга тоже обнаружилось осиное гнездо. Где?

Гданг подошёл ближе и стащил ветровку через голову. Под ветровкой была лишь его собственная короткая шёрстка — и я увидел, что и он имеет сумку. Кожная складка Гданга была не так велика, как сумки женщин, но вполне вместительна. Она не прилегала вплотную, как у девушек; в ней, похоже, находилось что-то, объёмом не меньше, скажем, карманного словаря.

Тем удивительнее, что под ажурным пончо я отлично видел живот Лангри — крохотная складка кожи на его пузе почти не различалась под шёрсткой. Похоже, не все мужчины-лицин имели хорошо развитую сумку; у некоторых она превратилась в пустую формальность, почти атрофировалась.

А у Гданга имелась полноценная или почти полноценная сумка.

Я увидел, как из сумки Гданга выползла оса; было не избавиться от ощущения, что он ей приказал. Показал: вот, мои дрессированные насекомые выполняют команды, любуйся. Оса взлетела, сделала маленький круг — и опустилась на подставленную ладонь Гданга. Тот поднёс её к лицу и осторожно подул. Оса взлетела снова, резко набрала высоту и скрылась в темноте.

— Цанг-ланд, — сказал Гданг весело и выдал несколько совершенно непонятных сложных фраз, сопроводив их свежим запахом — скажем, ветра.

Я покачал головой:

— Не понимаю… как сказать… гзи-ре — нет.

— Гронг-ла, — сказал Гданг, улыбаясь ещё шире и нарисовал руками в воздухе широкую сферу.

— Дзар! — вставил Цвик. — Э, гман… эроздад!

— Зе, — обрадовался Гданг. — Эроздад! — и принялся делать плавные жесты вверх-вниз, комментируя их волнами запаха, такого же непонятного, как и слова.

— Ты аэростатом управляешь, как цанг сообщат? — восхищённо уточнил Денис. — Типа метеослужбы? О, мужики, а мы-то думали, как он шар привёл так точно, тютелька в тютельку — как вертолёт… Слушайте: Гданг выпускает своих ос, а они уже ему…

— А охренительно вот что: как они сообщают-то? — задумчиво проговорил Виктор.

— Ос носить прямо там… — пробормотал Калюжный, и его передёрнуло.

Я понимал, что уже перешёл всякие границы, но меня несло. Я протянул руку к сумке Гданга — и он понял, что я хочу заглянуть внутрь. Невероятно, но он был готов показать.

Возможно, цанг или осы, живущие на Гданге и отслеживающие для него ветер на разных высотах, были не так чувствительны к чужому взгляду, как осы-целители Нгилана. Не потому ли Гданг носит ветровку, а Нгилан — свитер из побегов, растущих прямо на шерсти, костюм, который нельзя снять?

Нгилан оберегает ос — своих друзей и свои рабочие инструменты. Осы Гданга, вероятно, менее прихотливы.

Гданг протянул руку ладонью вверх и несколько раз согнул пальцы: совсем наш жест «подойди ближе». Я подошёл — и Гданг отодвинул верхний край сумки, позволяя мне заглянуть внутрь. Цвик поднёс ближе фонарь-тыкву. Я отчётливо увидел…

Бог мой.

Я увидел натуральный улей. Внутренняя поверхность сумки выглядела нежной, как лайка. Единственный сосок, вернее, еле выпуклый рудимент такого соска — мужской его вариант — располагался посредине живота, там, где у людей находится пупок. И в этот крохотный бугорок впилось ужасное существо — толстая бескрылая зверюга, глянцевито-чёрная, с брюшком, раздутым в виноградину.

Или — не впилась, а фактически приросла к соску.

Вокруг неё копошились осы, их было не очень много, но казалось, что они просто кишат. Ещё мне показалось, что на дне сумки я вижу белёсых, почти неподвижных личинок. И я вдруг понял.

Толстая зверюга, приросшая к телу Гданга — это матка роя. Через неё же, каким-то невероятным, возможно, биохимическим способом, рой общается со своим хозяином — а возможно, и симбионтом.

Зрелище было одновременно чудовищным и восхитительным.

Тут кто-то сзади мягко обнял меня за плечи. Я невольно вздрогнул и оглянулся: рядом стояла синьора Видзико и улыбалась, белые зубы поблескивали между тёмными губами.

Она запахла корицей и чем-то вроде пудры, и заговорила ласково и притворно строго — как бабушка, убеждающая лечь в кровать неугомонных внуков. Гнедая, темно-рыжая с черной с проседью гривой, мадам Видзико носила мохнатую плетеную шаль, а в прическе в качестве щегольской бижутерии — крупного, блестящего, иссиня-зеленого жука. Почему-то эта старая леди была мне очень мила, и я решил сыграть для нее послушного внука.

— Спасибо, Гданг, — сказал я и тронул пилота за щёку, как все они делали — ужасно смущаясь, но четко осознавая, что это верный жест. — Очень интересно, видзин.

Гданг ухмыльнулся, как весёлый пёс, и оставил на мне запах пряного мёда. Чёрные метеорологические осы ползали по его рукам — и он, вероятно, дал им мысленный приказ. Осы снялись одновременно — вылитая эскадрилья истребителей — и одновременно пропали в темноте. Гданг осторожно отпустил край сумки, закрыв складкой кожи и осиную матку, и сам переносной улей.

Молодые лицин направились к входу в дом, и мы, люди, пошли за ними. Глаза Дениса горели, он, кажется, сделал очередной сногсшибательный вывод, зато Виктор и Сергей выглядели потрясёнными, а Сергей, помимо того — раздражённым, почти злым.

— Как им не противно, — громким шёпотом выдал Калюжный, — что у них там насекомые… Тьфу, бля!

— Должно адски чесаться, — хмуро сказал Виктор. — Они должны скребстись, как вшивые, а терпят… Наверное, и не спят толком, чтоб не раздавить… Но… Ведь стоящее дело, салаги, стоящее… абсолют какой-то — эти осы у них, как собаки…

— А видали, мужики, как Цвик с Лангри на пилота смотрели? — сказал Диня задумчиво. — Так восхищаются, что даже завидовать западло. Как на советского героя…

— Все равно, — гнул свое Калюжный. — Это хуже, чем вши, ёлки! Они же и гадят туда…

— Да заткнёшься ты или нет?! — рявкнул Кудинов — но тут мы увидели спальню.

Альков.

Кроватей у лицин не было: они, как я заметил, вообще не любили мебели — и сидели, и спали на мху, мохнатом и мягком, как иранский ковер. Пледы и подушки лежали на нем же живописной грудой — не в них дело. Потрясающие светильники — мерцающие голубые огоньки, нити, свисающие сверху и унизанные льдистыми живыми звездочками — создавали в спальне волшебный, какой-то космический полумрак.

— Охренеть… — пробормотал Виктор. — Мы же тут спали… Откуда взялись эти штуки? Днем я, вроде, ничего такого не видел.

— Внимания не обратили, — сказал Калюжный. — Они же были выключены.

— Оно живое, — возразил Диня убежденно. — Светлячки какие-нибудь…

Никто не стал с ним спорить.

И мы, и лицин укладывались спать. Я заметил, как нашим гостеприимным хозяевам нравилось именно то, что раздражает большинство людей — спать в куче. Они потягивались, сворачивались клубками — а между делом обнюхивали и лизали друг друга, обнимались и тёрлись щеками, как кошки.

Наверное, в этих обнюхиваниях и облизываниях можно было бы усмотреть и эрос, но, по-моему, ничего сексуального в них не было. Этакие собачьи изъявления любви и дружбы. Кажется, именно сейчас я подумал, что наши гостеприимные хозяева — не коллеги или товарищи, а родственники. Громадная семья. Братья, сестры, племянники, матери, бабушки… Мадам Видзико не изображала добрую бабулю — она и была им бабулей! И Дзидзиро лежала головой на ее коленях, чтобы мадам Видзико чесала ей ушки, а Золминг примостился рядом и терся о живот Дзидзиро лбом и щекой — только не мурлыкал. Так или примерно так вели себя и все прочие.

Но самым удивительным мне показалось участие в этом действе Диньки. Тетушка Цицино обнимала и гладила его и Цвика, как щенят — Динька положил ей голову на плечо и пытался что-то тихонько сказать, а Цвик бредил ароматами дальних странствий так явственно, что я чувствовал струйки запахов с другого конца комнаты.

Разумеется, ни Калюжный, ни Виктор к этой оргии нежностей не примкнули; они устроились в углу, завернувшись каждый в свое одеяло. Будь я лицин, сказал бы, что от них за версту шмонило неприкаянностью, разбавленной, пожалуй, раздражением, а может, и страхом. Ктандизо попыталась позвать Виктора ласкаться, но он помотал головой и улёгся, отвернувшись к стене. Калюжный сделал всё возможное, чтобы целиком завернуться в одеяло: «ничего не вижу, ничего не слышу».

Но когда Гзицино придвинулась ко мне, я не шарахнулся, я обрадовался. Я обнял ее и поцеловал в переносицу — не отделаться было от чувства, что целую милую кошачью или собачью мордочку, тёплую и шерстистую. Гзицино очень удивилась, но не испугалась; кажется, ей было забавно. Она прижалась ко мне — живая, гибкая, горячая плюшевая игрушка — поднесла к моему носу обезьянью ладошку и принялась что-то рассказывать, я бы сказал, ароматическим шёпотом. Запахи, которые она создавала, стали невесомо лёгкими, еле заметными, и речь в них шла, по-моему, о прекрасной жизни, уж не знаю, прошлой или будущей. Гзицино нагрезила восхитительно узнаваемый, как в детстве, запах лесного ручейка, мокрых камней, осоки, потом — каких-то нагретых солнцем ягод, вроде малины — и вдруг спохватилась, непосредственная, как большинство болтающих девочек, и сделала зиму, снег, мёрзлую хвою и острый запах мороза, внезапно оборвавшийся сладким и сдобным духом, наверное, блинов с вареньем. «Вот как мы живём», — сбивчивый и трогательный рассказ о детстве и девичестве… при том, что половина запахов наверняка осталась мне непонятна.