Максим Далин – Запах разума (СИ) (страница 36)
Виктор взглянул мне в лицо:
— Разумовский, давай, придумай тест для неё. Ну, давай. Как узнать, настоящая она или нет?
— Витя, — сказал я, — отпусти букашку, она настоящая. Ну, посмотри, рассмотри внимательно. Ты можешь себе представить технологию, которая позволит создать робота в три сантиметра длиной, с головёнкой меньше булавочной головки — и чтобы он себя вёл в точности как живая тварь? И зачем делать такую тонкую, трудоёмкую и дорогую вещь, если каждый дурак может её случайно раздавить?
Калюжный потыкал сороконожку прядкой мха. Сороконожка извивалась и дёргала лапками в точности, по-моему, как любое пойманное насекомое — Сергей, как и я, усомнился в её искусственности.
— Это тоже ГМО, наверное, — сказал он неодобрительно. — Да, Тёма? Вить, она, наверное, вредная, ёлки, но на робота не похожа ни фига.
— Не думаю, что она вредная, — сказал я. — Во всяком случае, не для хозяев дома. Вспомните ос… Я уверен, что все здешние насекомые им зачем-то нужны. Их не просто не уничтожают — их разводят специально. Быть может, эти сороконожки борются с паразитами… или ещё что-нибудь… В общем, в этом мире насекомые имеют огромное значение. Даже блохи.
Виктор отбросил сороконожку подальше, и она тут же полезла на стену и закопалась в густой мох.
Калюжный хмыкнул.
— И нафига им блохи?
Что я мог сказать?
— Сергей, я не знаю. Просто не знаю… допустим, блохи — такое же лекарство для их шерсти, как осы — для внутренних органов. Может такое быть?
Сергей скривился:
— Совсем не по-людски… но у них тут всё так.
— Именно.
— А жрать охота, — признался Сергей печально. — Но не могу я жрать, когда прямо рядом сороконожек изо рта кормят и блохи ползают. Блевануть впору.
— Сочувствую. С такой чувствительностью надо что-то делать, а то с голоду помрёшь.
— Небось, на армейке жрал любую дрянь, — заметил Виктор.
Калюжный хмуро, искоса взглянул — и пожал плечами:
— Ну и что. Там была
Виктор неожиданно осклабился.
— Ха, салаги, кстати — о тараканах. Я не рассказывал, как у нас ещё в другой части, до «Иглы», один оставил в тумбочке открытую сгущёнку? А туда стасиков этих, тараканов — уйма налезла. И один мудачина стырил и столовой ложкой — хвать! «Мужики, — говорит, — никогда не видал сгущёнки с изюмом!»
У Калюжного вытянулась физиономия. Виктор рассмеялся — и я следом:
— Виктор, садистская морда, ты это только что придумал, признавайся! Надеешься, что мы с Сергеем проблюёмся? Обломись, ничего не выйдет!
Тут хохма дошла и до Калюжного. Он заржал басом и выдал:
— Э, знаете анекдот про зелёную волосатую расчёску в супе?
— О! — воскликнул я пафосно. — Вашему деликатному сиятельству полегчало-с? И не тянет блевать даже от волосатой расчёски? Или вы блюёте-с только от членистоногих?
Виктор повалился на мох, хохотал и всхлипывал. Калюжный бил себя по коленям и повторял сквозь смех:
— Точно! Точно, ёлки!
А я думал, что это — неслучившаяся истерика. Что мы ржём над фигнёй, чтобы не реветь. Ну и пусть, не худший случай.
Мы впервые смеёмся вместе, над одним и тем же. Диня, конечно, гений контакта — но, быть может, и я на что-то сгожусь?
Моя упавшая под плинтус самооценка приподнялась на пару сантиметров.
Мы посмеялись и расслабились. Разжались какие-то внутренние тиски, стало легче дышать — и все тут же начали зевать. В комнате было тепло и сухо; окно сплошь завешивали какие-то зелёные нити, но потолок слегка светился — мягким, рассеянным желтоватым светом. Такой уютный полумрак… а за окном дождь шуршит…
Мы улеглись на мох и сделали вид, что травим байки, но я видел: у всех слипаются глаза. У нас вчера был чудовищно тяжёлый день, потом — ночь, во время которой нам удалось подремать только по паре часов, наши болячки, контакт, ворох безумных впечатлений нынешнего утра… Наши бедные организмы, ещё не потерявшие надежды адаптироваться в здешнем мире, просто настаивали на отключке.
Я не помню, как вырубился. Я точно не думал о безопасности — кажется, надеялся, что о ней позаботится Кудинов. Впрочем, я не верил, что нас прикончат во время сна: моё ТПортальное déjà vu запустило калейдоскоп ярких, как вспышки, мгновенных снимков нашего будущего.
Я успел отловить воздушный шар, медленно плывущий в тихом предзакатном небе цвета лепестков чайной розы. Кишащих красных сороконожек в чьей-то протянутой обезьяньей — точнее, лицинской — ладони. Гирлянды из живых белых цветов. Шествие громадных, ростом с небольшой огурец, муравьёв, несущих что-то вроде кукурузных початков. Аквариумы в человеческий рост, полные какой-то спутанной зелёной и бурой травы… на них я, кажется, окончательно заснул, но карусель цветных картинок неслась и во сне — я смутно помню ощущение от мелькающих кадров, но напрочь забыл и сами образы, и свои впечатления от них.
Потом сон превратился в тёплую тёмную воду. На дне этой темноты было замечательно, не надо было спешить, дёргаться и бояться, мельтешня микропророчеств отступила — но я блаженствовал в полунебытии, кажется, очень недолго. Из него меня выдернули: кто-то потряс за плечо.
Веки разлеплялись тяжело, словно склеенные. Но, увидев Дениса, я рывком вернулся в реальный мир.
Одеяние Диньки было рыцарское: кроссовки, чудесным образом чистые белые форменные труселя — и пончо-сеточка из каких-то кручёных золотистых нитей, с кисточками понизу, с бусинами и узелками. И всё. А простецкая его физиономия сияла.
Денис сидел на полу, а рядом с ним стояло большое стеклянное блюдо с, кажется, чипсами. С золотистыми ломтиками, от которых пахло жареным маслом. Но чипсы никто не ел: Кудинов и Калюжный уставились на Диньку спросонья, очевидно, так же оторопело, как и я.
— Вы выспались? — весело спросил Денис. — Вас звали ужинать, но Гзицино сказала, что вы, может быть, не пойдёте — и прислала печенья сухим пайком, — и рассмеялся. — Они думают, что вам надо прийти в себя до вечера, а уже ведь вечер, на самом деле. Хотите подняться на крышу? Там круто, увидите, как мать Цвика сюда едет — ну и ещё кто-то с ней, кого мы не знаем…
— Так, ша! — окончательно проснулся Кудинов. — Ты, салага, почему в таком виде?
Денис смущённо ухмыльнулся и пожал плечами.
— Я Цвику сказал, что в одеяле ходить неудобно. Трусы уже очистили, а остальные шмотки — ещё нет.
— Как это — увидим, как едет? — спросил Калюжный. — Это сколько ж времени она будет ехать?
— Не знаю, — сказал Денис невозмутимо. — Мне кажется, воздушный шар приземлить — это не быстро. Там, на крыше, у них причал для воздушных шаров… Знаете, мужики, Цвик не может сказать «шар», у них буквы «ше» в языке нет, а «аэростат» — может. Только у него получается «аэроздад», — и хихикнул.
Не знаю, как прочие, но лично я ощутил, как мой ум заходит за разум. От всей этой обстановки, от того, что трусы уже очистили, а прочие шмотки — нет, от того, что мать Цвика едет сюда на воздушном шаре, а на крыше причал, от того, что Денис так обо всём этом болтает, будто рассказывает, как покупал в ларьке банку «колы»…
Он был феноменально спокоен. И весел. И отчего бы ему грустить? — человек спокойно общается с инопланетянами, объясняет им, что ему надо, а они дружески делятся собственными планами. Почему бы и нет?
— Погоди, — сказал Виктор и потряс головой. — А откуда ты знаешь, что на возд… на аэростате — его мамаша? Он тебе сказал?
— Ну да, — кивнул Денис. — А ему — Лангри и Золминг полосатый. Золминг — из взрослых мужиков, их ещё человек пять пришло, они что-то делали в лесу. А про воздушный шар и про Цвикову мамашу они узнали по грибам.
— Чё? — спросил Калюжный.
У него было такое лицо, что я снова его пожалел.
— У здешних, кстати, по-моему, нет слова «мамаша», — сказал Денис. — Или у них «мама» и «сумка» одно слово, я недопонял.
— Мама и что? — спросил Виктор. Его лицо сделалось таким же потерянным.
— И сумка, — повторил Денис. — Они сумчатые, мужики. Как кенгуру. У их девушек маленькие сумочки на животе, понимаете? Совсем маленькие и плотно прижаты, поэтому не очень заметные. А соски — там, внутри, поэтому и фигуры такие странные…
И тут у Калюжного случилась-таки истерика. Он заржал с привизгом и навзничь завалился на мох, размахивая руками:
— Сумки! Кенгуру! Кенгуру, ёлки! Сиськи в сумке! — всхлипывал он и колотил по полу кулаками. — Мамка с сумкой! Охренеть!
Виктор наблюдал с растерянной ухмылкой и, когда Калюжный немного успокоился, спросил:
— Ладно. Мамки с сумками — это я понял. А как они узнали по грибам, Динь?
Калюжный приподнялся на локте:
— Ясно как. Нажрались, ёлки, и заторчали! — и снова гыкнул, уже устало.
Денис посмотрел на него с укоризной:
— В подвале у них — грибной муравейник, — начал он объяснять, и тут пробило меня.
Я сам не пойму, почему это было так дьявольски смешно. Видимо, это тоже был выход эмоционального и интеллектуального шока: Динька, с серьёзным видом говорящий дикие вещи. Единственное, на что меня хватило — это попытаться быстрее взять себя в руки. Денис смотрел хмуро, почти сердито, с выражением: «Я серьёзно, а вы ржёте, как идиоты», — и был в своём роде прав.
— Ты начал про муравейник, — сказал я, отчаянно пытаясь не расхохотаться снова. Я вдруг оказался в том состоянии, которое вызывает смех от любого пустяка. Только палец покажи…