Максим Далин – Время неблагих. Книга 2 (страница 4)

— Ещё слова же всякие… «сторожевые шавки» там… «псина сутулая» звучит как оскорбление Псов Господних, да?

— Ну да, — усмехнулся Рошер. — Вертухаев вообще-то запрещено называть «шавками», можно дисциплинарное взыскание схлопотать…

— «Вертухай» — тоже хорошее слово, я считаю, — сказал Лэрик. — И что-то мне подсказывает, что беззащитному грешнику по морде тебе офицерская честь запрещает, а исправу разрешает, нет? Он, тем более, вооружённый…

Рошер даже смутился малость.

— Представляете, как они ненавидят армейцев? — сказал Лэрик. — Мол, чистоплюи мерзкие, ля-ля-ля… Твои приятели из инфантерии или из артиллерийского, с которыми ты эль жрёшь и девиц обсуждаешь, тебе бы всё рассказали, конечно. И в бою бы прикрыли. А вот исправ, мне кажется, лучше сдохнет в конвульсиях, чем будет армейцу объяснять что там как с мертвецами. Скажи, я прав?

— Наверное, — неохотно согласился Рошер.

— А они знают всё, — задумчиво сказала Глейза. — Вообще всё ведь… они и работяги с закрытых военных заводов. Только между ними большая разница: работяга сам может оказаться в этих… колоннах… а исправ — вряд ли.

— А представляете, какие там сволочи служат! — вдруг озарило Рошера. — Вдесятеро гаже, чем я думал! Упырюги! Они же и убивают грешников, наверное… И всё вот это…

— Такие ребята, как Рошер — старая королевская армия, — сказал я. — Они королю присягу давали, но дело не в присяге, они просто… ну вот они по-другому заточены. А ИсПрав, я думаю — это армия клира. Годная и готовая. И таким, как Рошер, они на войне в спину стрелять будут, если вдруг враги не справятся.

— Разобрались, — кивнула Глейза. — Только что делать, всё равно совершенно непонятно. Безнадёга…

— Отец наверняка всё понимает, да и Шельд тоже, — сказал Лэрик.

Рошер вздохнул:

— А вот мои родители, мне кажется, пойдут за клир, случись заварушка… Правда, мои друзья — точно нет. Гвардия клир не любит… да и армия, чего уж…

— Ну! — Лэрик только руками развёл. — Ну вот я ж говорил! Ну говорил! Гвардия клир не любит, гвардия для клира опасна! Ну и что делать-то с ними?

— Я вот думаю, — сказал Рошер, — что надо письма писать всем моим друзьям… Но что я им напишу? Что кругом измена? Что нас всех подставляют? Ну измена, ну подставляют… защититься-то как? Я уж даже не знаю, от кого важнее нам защититься: от чужих или от своих, что ждут, когда в спину ударить…

Он сидел в обнимку с Глейзой, она гладила его по голове, волосы перебирала, он целовал её пальцы — а его лицо не менялось совершенно. Та же усталая безнадёжность. А я думал: вот же он, Рошер. Он храбрый, умный, ответственный. Он умеет делать выводы. Никакой не мямля, никакой не слюнтяй. Гвардейский офицер.

Весь этот кошмар вокруг его как-то вытащил, очистил. И Рошеру, конечно, очень худо, понятно, всем нам худо — но вдруг эти его мрачные мысли сработают как щит от чрезмерной благодати?

Ну должно же в этом кошмаре быть хоть что-то хорошее? Хоть капелька?

Я стал листать тетради Сэдрика. Искать, нет ли там чего про ходячих мертвецов в железе или про заклинания сна. Про сон не нашёл. Но про мертвецов — прям да!

И немедленно объявил ребятам:

— Слушайте, Сэдрик пишет: «Запомни, — тут в рамочке у него, — атакующего кадавра остановишь кровью и обычной заупокойной молитвой: „Покоя сим костям во имя милосердия“. Один кадавр или несколько — не играет роли, они лягут все. Воздействует на том расстоянии, которое позволяет слышать голос».

— Виват Сэдрик! — радостно заорал Рошер.

Глейза захлопала в ладоши.

— Ого! — поразился Лэрик. — То есть, если ты будешь громко орать, то целую армию мертвяков можешь упокоить? Кру-уто!

— Уже кое-что, да? — сказал я гордо. — По-моему, я вправду это смогу.

— Читай дальше, — сказал Рошер. Он встряхнулся, кажется, у него появилась надежда. — Ты читай и запоминай, а если найдёшь что-нибудь такое, что может сделать простой человек — это я себе запишу. Сэдрик — парень что надо был.

И они тихонько играли в три глазка, чтобы мне не мешать, а я читал — и меня как будто немного отпускало. А поезд летел сквозь мутную осень, но вдруг в окна заглянуло вечернее солнце.

Тёплые косые лучи.

И в дверь купе сунулась Ильсора:

— Леди и мессиры! — возгласила она. — Мы приближаемся к предгорьям. Скоро границу Святой Земли пересечём!

Мы все выглянули в вагонное окно. Даже как-то дёрнуло — и побежали в тамбур, открыли вагонную дверь, выглянули в неё.

Горы, Драконий Хребет, уже вздымались на горизонте. У меня дух захватило от какого-то странного чувства.

От дорожной тоски? От дурных предчувствий? Совершенно непонятно.

Мы скоро пересечём границу, вот что…

Глава 3

Мы границу пересекли уже в сумерки. И сумерки здесь были прозрачные и холодные: поезд пролетел предгорье и теперь пробирался между горными пиками. Мы все невольно думали, что, наверное, совсем непросто было строить тут дорогу, но иначе никак не попасть в Приморье.

А на границе — городишко или большой посёлок. Ещё наш. А дальше — нейтральная земля, насколько я знал. Железная дорога, за которой присматривают дорожные рабочие с двух сторон, по графику, то ли ничья, то ли общая.

Августейшие, которые здесь уже бывали, просвещали нас с Рошером.

— Жаль, что так поздно вечером добрались, — воодушевлённо говорила Глейза. — Вон там, в тумане, Двурогая Эстель в серебряной короне… вечные льды, ребята. Днём сверкают под солнцем. Самый прекрасный пик Драконьего Хребта. А если мы выйдем в коридор, увидим Шлем Сторна, самый высокий пик. Ну, завтра посмотрим, он ещё долго будет виден. Дорогу прокладывали целых семь лет, удивительное место…

— Так-то единственное место в горах, где её вообще можно было проложить, — заметил Лэрик. — И строили так, чтоб можно было с любой стороны закрыть в случае чего… Здесь ещё простор, а есть место, где просто щель между горными стенами — и переходит в тоннель. У нас ведь с давних времён такая любовь с Приморьем!

— Из-за королевы Тангры? — невинно спросила Глейза.

— Кроме прочего, — фыркнул Лэрик. — Приморье — дело такое… Мы с ними условно говоря дружим, условно говоря торгуем и условно говоря воюем иногда… на полшишечки… Драконий Хребет очень мешает. Я думаю, мы друг у друга земли не откусываем только потому, что Драконий Хребет развернуться мешает. Поэтому — так… стычки… за рудники в горах.

Я слушал рассеянно. Я гор тоже никогда раньше не видел, как и моря — и смотрел в окно, на Двурогую Эстель. Ущербная луна поднималась прямо между рогами — и мне в этом пейзаже, суровом, горном, мерещилось что-то зловещее, хоть ты что. Неуютное.

Такая мрачная, даже чрезмерная красота.

И вдруг мне резко полегчало. Дар полыхнул — и будто ледяным сквознячком потянуло откуда-то оттуда, с этих мрачных гор. Свежим таким сквознячком, чистым, как здешний горный воздух… Я даже подумал, что надо окно опустить, но Глейза сказала:

— Холодно же!

И я вышел в вагонный коридор. Там уж совсем темно было за окнами, пик Шлем Сторна еле виднелся, чёрный на фоне тёмного неба. Я окно опустил — и в лицо резануло ледяным ветром. Почти больно, но приятно почему-то…

— Простудишься, — окликнула Глейза из купе.

Я закрыл и вернулся. Только закрыл дверь купе, как в неё постучали.

Пустой коридор только что был, ну!

А Дар мой чистой струной в душе — дзынь!

А из-за двери говорят, весело:

— Можно войти, господа хорошие?

И у нас отшибает дар речи, у всех! Надо было слышать, как он спросил! Перелесский этот отвратительный говорок, понимаешь? Растяжечка эта, то ли деревенская, то ли просто хамская, которая даже у высшей знати с перелесскими корнями — и ничем её не выбьешь никогда.

Ну действует же на нервы, ну! И я еле успел сказать раньше, чем Рошер с Лэриком дуэтом объяснили тому, за дверью, куда ему идти:

— Входи, конечно.

Потому что Рошеру с Лэриком ещё могло прийти в голову, что у нас в вагоне невесть откуда взялся наглейший перелесский шкет, но я уже точно знал: он не от мира сего там, за дверью.

Он дверь открыл и на пороге остановился. Улыбался во всю дверь: милая улыбочка, передний зуб сломан. Ровесник Рошера, я так думаю, но ростом с меня. Смешное такое чудо и нелепое: тощий парнишка с отросшим армейским ёжиком вместо причёски, уши оттопыренные, весёлый взгляд… глаза как тёмные вишни, с красным туманом на дне. А физиономия эта простецкая — бледная, лунная…

И перелесская шинелька затрёпанная, с содранными погонами.

Лэрик у меня за спиной выдохнул:

— Ух ты ж…

А лунный солдатик взглянул на меня — и Дар на него среагировал, как на… Боже милостивый, как на своего, как на совсем своего, что-то разжалось в душе.

Солдатик улыбнулся и подмигнул.

— Приветики, Валиен. И вам здравствовать, ваши прекраснейшие высочества. А вот вас, ваше благородие, не признал, простите.

— Я Рошер, — сказал Рошер хрипло.