Максим Далин – Семя скошенных трав (страница 30)
Алесь смотрелся понормальнее, но вообще тут вся команда была очень странная. Как будто в КомКоне есть какие-то внутренние подразделения, и я видел совсем других комконовцев, и на Океане-2 работали — ну просто вот принципиально другие, вообще ничего общего. Шалыгин был суровый мужик, армейская косточка. Этот Сомов или Ромов — как его-то бишь? — офисный задрот, смотреть не на что. А Алесь…
Не могу сразу сказать. Только не особо мне понравился.
Впрочем, я ждал. Ждал, что будет худо.
До последнего момента думал, что духу не хватит крикнуть Майорову. Именно потому, что знал, насколько будет худо. Там же шедми.
Не только дети.
С Майоровым же были те шедми, которые с конференции по ВИДу. Спокойный мужик, который собирался авторучку в глаз воткнуть, и девушка. Красивая… волосы — как ртуть. Как у тех. И глазищи чёрные, невозможные.
И оказалось, что на их женщин мне тоже смотреть нестерпимо. Сразу вспоминается… и погано на душе.
Между тем в отеле этот Алесь у меня документы спросил. Я доступ ему открыл к личной базе — и он читал, как детектив. Там много интересного, факт. Особенно когда он до медицинской карты добрался и до допусков к полётам.
— О! — сказал. — Контуженный? В анамнезе — травма позвоночника, черепно-мозговая…
— Просто черепная, — говорю. — Будь там мозги — всё бы иначе вышло.
Он хмыкнул:
— Ну да, ещё бы! Контузия, депрессия, целый букет психических расстройств — ты просто бесценный кадр, что бы мы без тебя делали! Вдобавок это, значит, ты тот самый пилот, который на Океане-2 единственный выжил после первого удара шедми? Знаменитость, однако… И после такого вот тебя потянуло обратно? Чуден свет…
— Ну не лезь, — говорю, — ко мне в душу, контактёр, а?! Мне очень надо на Океан-2. Меня до полётов пока не допускают, но я могу что-нибудь другое. Твой шеф сказал, на погрузчике надо работать, помочь с детьми на станции — так хрен ли для погрузчика здоровая голова? Чем я там поврежу?
Алесь на меня посмотрел — в землю закопал и надпись написал:
— Повредить — просто элементарно. А вот исправить потом может оказаться невозможно. Их мало. И мы ни одним из них рисковать не можем. А что у тебя на уме, я не понимаю. Может, ты мстить решил. За павших товарищей — или как это называется.
А у меня в горле сразу ком, руки сами собой сжались в кулаки. После контузии и впрямь трудновато себя в руках держать, сука! Но я тут же понял: вот разорусь сейчас — и мне скажут, чтобы я валил закатывать истерики в другом месте.
И мне останется только пойти в ближайший скверик и повеситься на ближайшей берёзе.
Я вдохнул и сказал:
— Слушай, брат… вот про павших товарищей и про месть — это очень… Ну очень не в тему было. Совсем не правильно. Там же наши были взрослые все, а у шедми — бельки… Душа болит у меня. Если думаешь, что напортачу — поручи любую работу. Чип слежения поставь… не знаю… обыщи, убедись, что при мне взрывчатки нет! А насчёт товарищей… тамбовский волк нам всем товарищ, если положа руку на сердце.
Кажется, правильно сказал — у него выражение лица сильно изменилось. Он даже вроде усмехнулся слегка:
— Нам платить особо нечем, ты в курсе?
— Корми иногда, — говорю. — Я не за деньгами. Просто — душа болит.
Я бы ему всё рассказал, но с языка не шло. Такое чувство, будто знаешь ужасную тайну. Никто даже не приказывал её хранить, клятв не брал — но всё равно… Потому что последнее дело — когда перестаёшь верить своим, всем своим. И своих у тебя как будто больше и нет.
Я ведь почему сунулся к Майорову… у меня такое чувство было, что и у него своих нет. Алесь — он молодой, он, может, действует по инструкции, а Майоров будто сходу понял.
В общем, они решили. И у меня от сердца отлегло немножко.
Народу, добровольцев, чтоб на Океан-2 лететь, было не слишком много. Некоторые пришли в отель, некоторые — сразу в космопорт, и многих Алесь завернул сразу. В космопорте на нас все глазели, и к Алесю подошли две девушки, совсем молоденькие, сказали, что они — учительницы, и что им жалко бельков. Их просто развернули, моментом. Ещё цеплялись какие-то панки, насчёт которых Алесь, кажется, сомневался и даже отправил их в офис КомКона. На сладкое докопались несколько упёртых из Объединённой Православной Церкви, которые просто за горло Алеся взяли. Там одна тётка особенно на него насела, что у них есть разрешение от патриарха и чуть не от президента — и что-то о морали, общей для всей Вселенной, о воспитании в христианском духе, ещё какую-то дичь несла, очень знакомую мне дичь — даже спине становилось холодно… Алесь отпирался, огрызался, но она говорила и говорила, хватала его за локоть и заглядывала в глаза — а потом шедми подошёл. Остановился в шаге и стал на неё смотреть.
А она так заткнулась, будто это он её за горло схватил.
Шедми даже не шевелился, и морда у него была каменная. Просто стоял, скрестив руки на груди, и внимательно смотрел на неё. Он был одет в комконовскую форму без знаков различия, грива в три хвоста завязана, в общем — он был настолько человекообразный, насколько вообще можно переодеть шедми в человека. Но тётка на него уставилась, на его руки с перепонками между пальцами, на лицо, на крохотного бурого крабика, вросшего в кожу между его бровей… и поняла, кажется.
Что это ей не воскресная школа.
Всего-то дела — что увидели
Тётка что-то ещё вякнула, мол, ей благословение нужно чьё-то — и они все ушли.
А Алесь разулыбался и обнял шедми за плечо — я это первый раз в жизни увидел, как человек до ксеноса дотрагивается вот так… по-братски, что ли.
Алесь сказал:
— Молодчина, Бэрей! Только их нам не хватало — они ведь понятия не имеют, куда суются.
Шедми ухмыльнулся. Клыки ему мешали, но было видно по глазам, что это не оскал, а ухмылка. И сказал по-русски:
— Ты горячий, Алэсь, а тут и бэз того жарко, — но не отстранился.
Рядом со мной разговаривали комконовцы, громадный рыжий бородатый мужик в чёрном, как монах, и довольно некрасивая девица, плотная, коренастая, остриженная так, будто была недавно обрита под ноль и волосы только-только начали отрастать. Девица говорила, что «Врачи во Вселенной» подкинули рыбий жир, концентраты для синтезаторов, ещё что-то там, но работать в шедийской зоне никто из них, похоже, не будет. Штаты в этом участвовать не собираются. И о том, как у них что с пленными, не заикались. Мол, внутреннее дело. Мужик кивнул, сказал, что штатовцы обещали гуманитарку, кое-что дали, но даже в снабжение не вмешиваются особо: им то ли запретили, то ли что… мол, три станции, которые выбил Майоров, находятся на территории Федерации. В смысле, на той территории Океана-2, которая отошла Федерации.
И я тут же вспомнил островок, на котором подростки-шедми сделали себе штаб. У меня просто карта перед глазами развернулась — и в этот момент до меня дотронулись, до плеча. Очень холодной рукой — даже через рубашку чувствуется.
Я чуть не подпрыгнул. Это оказалась девушка-шедми. Она сказала:
— У тебя на губе — красное. Это же ваша кровь? Тебе больно?
— Спасибо, — говорю. Еле выдохнул. — Уже легче.
А по голографическому табло поехало сообщение, что вылет нашего транспорта «Астра» откладывается по техническим причинам, мне тут же стало смерть как интересно, что это за транспорт и что это за причины — и Алесь пошёл с кем-то ругаться, а шедми переглянулись. Тут все ожидающие, наши и не наши, начали друг друга подталкивать и показывать куда-то, рыжий мужик сказал: «Белла, глянь, кто пришёл!», Белла со своим армейским ёжиком посмотрела, и я тоже взглянул туда.
Через холл космопорта бежала Вера Алиева, и на неё все оборачивались не меньше, чем на нас с шедми. Ещё бы: звезда ВИДа — среди толпы и явно к своему приятелю.
А приятель, лохматый худой парнишка в свитере, смотрел на неё как-то потерянно.
На окружающих Вере явно было наплевать. Она подбежала, схватила лохматого за руки и выдохнула:
— Ох, боялась не успеть! Как же ты мог, Юлька?! Я такая злая, я так зла на тебя — ты не поверишь! Убила бы! Зачем, зачем, зачем?! Они что, не справятся без тебя?!
— Верка, — тихо сказал Юлька, — прости. Я бы тебя вызвал. Я не могу не лететь. Там люди нужны.
У Веры вспыхнули щёки — пятнами:
— Люди! — выдала она и страстно, и пафосно, в общем — как в ролике ВИДа. — Зачем им люди?! Знаешь, Юль, мне кажется, что это… ну, низко, низко это! То, что они на нас напали, фатально проиграли — и теперь их потомство должно выживать за наш счёт. Как ничтожно! По-моему, нравственнее было покончить с собой, совсем — чтобы ничего не брать у победителей, чтобы их дети не жили нашими подачками! Я уверена, люди бы так и сделали! Они бы себя сохранили!
Она говорила, как ожившая голограмма ВИД-ФЕДа; на неё уже глазели и те, кто ждал наш транспорт, и всякая случайная публика. Я хотел сделать к ней шаг, но тут меня затошнило так, что пришлось начать глубоко дышать, чтобы не вырвало на пол. Шедми стояли плечом к плечу, и лица у них были — как посмертные маски. Гипсовые.
Серовато-белые.
— Верка, — тихо сказал Юлька, у которого было почти такое же лицо, — что ты говоришь…