Максим Далин – Костер и Саламандра. Книга вторая (страница 49)

И ещё по ним с Виллеминой было очень заметно, что они друг друга любят. Мышонок так тянулся ручонками… Когда мы закончили это средневековое представление по всем правилам, отпустили участников, пришла мэтресса Луфа, Виллемине снова надо было бежать, — её ждал Раш и ещё кто-то из миродержцев Малого Совета — на них с Мышонком было жалко смотреть. Она не хотела отдавать. И он не хотел, чтобы его отдавали. Он соскучился.

Но что там наши желания…

Я-то хотела пойти с Луфой. Повозиться с ребёнком немного: мы с ним тоже друг другу нравились. Но и у меня не получилось.

За мной, как водится, пришёл Жейнар.

— Леди Карла, — сказал он, — тут с вокзала очень странного парня привезли. Его доставили вместе с нашими ранеными и с телами для протезов, но парень — перелесец. Не пленный, понимаете, не перебежчик даже, а какой-то совсем непонятный типус, — и улыбнулся. — Чудо какое-то. Сопровождающий мне письмо передал аж для маршала, что это чудо представляет интерес для Королевского Штаба, я письмо отдал мессиру Лиэру, а чудо ждёт вас в каземате. Поговорить хочет.

Чудо, ага, подумала я. Из Перелесья. Ну да, конечно. Перебежчики из Перелесья — явление, мягко говоря, не массовое: кроме Ольгера, который тоже, между нами, чудо изрядное, больше никого не припомню. И в плен они не слишком-то охотно сдаются, во всяком случае, в газетах намекают на потери, а про толпы пленных не пишут. Нашим агентам, по слухам, в Перелесье совсем тяжело. Я, например, больше ни разу не разговаривала через зеркало с мэтром Тарином: от него дважды приходили записки какими-то странными каналами, потом перестали. Что-то там очень страшное творилось. А тут…

Чудо они доставили.

Ну ладно. Посмотрим.

Я спустилась к нам в лабораторию, вошла — и вижу: впрямь же чудо! И Ольгер пытается дать ему вина и бисквитов, а он улыбается как-то беспомощно и мотает головой:

— Нет, мессир, вина мне не надо. Вино на меня действует очень плохо, я даже и не знаю, как в следующий раз накроет. Вы мне, прекрасный мессир, лучше молочка налейте, если есть. От него точно худо не будет.

А Ольгер сказал:

— Позвольте представить, леди: мэтр Ричард из дома Поющей Рощи. Мне кажется, благой. Или юродивый.

А я подумала: вот запросто же! Впервые видела благого юродивого — но вот запросто.

Он на меня смотрел громадными глазищами, ввалившимися, с кошмарными синячищами под ними. Глаза были ярко-синие, до изумления. Такое чувство, что просто душа на дне просвечивала. Так дети смотрят лет до трёх, потом набираются ума и взгляд у них меняется. В жизни я не видела таких глаз у взрослого парня. Самая примечательная часть внешности.

А если не обратить внимания на глаза — смотреть не на что, мелкий, тощий. Шинель со споротыми нашивками Перелесья на нём болтается, шейка тоненькая в воротнике. Стриженый под машинку, как призывник: волосы только-только начали отрастать. Щетины ещё нет — не растёт, будто он чуть старше Райнора… лет, может, на семнадцать-восемнадцать выглядит. Длинный нос ломали, передний верхний резец выбит, улыбка впрямь беспомощная. И щербатая.

И сказал мне, глядя во все глаза, так и улыбаясь:

— Вы, если нашим газетам верить, после королевы Виллемины на всём побережье самый ужасный кошмар, прекрасная леди, а мне не страшно. Это важно. Я вам верю, леди Карла. А я в таких штуках не ошибаюсь никогда.

А я смотрела на него — и у меня аж сердце прихватывало от жалости. Каким-то образом я поняла, что этому чудаку было очень плохо, вот буквально совсем недавно. Так плохо, что даже тяжело описать. И сейчас едва-едва отпускает.

Ольгер принёс молока и налил.

— Спасибо! — радостно сказал Ричард, хотел отпить, посмотрел на меня и смутился. — Простите, леди… я, знаете, просто мечтал. С тех пор, как попал в армию. Потому что от него немного легче, от молока.

— Попей, — сказала я. — А потом расскажи.

Ричард выпил молоко залпом, поставил стакан и посмотрел на меня жалобно. У него слёзы стояли в глазах, вот правда, действительно, как у ребёнка, который хочет заплакать, но не может.

— Вы простите, — сказал он виновато. — Несёт меня иногда, не остановиться. Потому что было очень страшно, леди Карла. Было так страшно… — и обхватил себя руками, как от холода. Ему согнуться хотелось, свернуться клубком, он еле заставил себя договорить. — От страха всё внутри болело… И тогда, если кто слушает — я гоню, гоню… словесное недержание, простите…

А губы у него тряслись, и пальцы тоже. И его пожалела Тяпка. Подошла и сунула морду под руку — просто пришла сообщить, что милый он человек. Ричард взял её голову в ладони, стал гладить:

— Удивительная ты какая собачка… смотри-ка, ты же костяная собачка, а мне не страшно… Ухи-то какие… нос жёсткий у тебя… хе-е, ты ж ведь живая собачка, хоть и костяная… Эх ты, ушастая! Это ваша собачка, леди?

Тяпка его сильно успокоила. Ужас, от которого, видимо, горло перехватывало, немного отпустил. Рядом с ним присел Жейнар, я тоже налила себе молока — Ричард на нас посмотрел и понял, что мы ждём.

— Жаль, что Эрик сразу уехал, — сказал он грустно. — Ну поручик Эрик, который меня сопровождал. Рапорт отдал, письмо отдал, меня передал мессиру Ольгеру с рук на руки — и до свидания. Он всё знает, он бы лучше рассказал, он мастер рассказывать… а я так… мне всё кажется, что длинно говорю, путано… — и вдруг встряхнулся, как воробей. — А хотите посмотреть, леди?

— Что посмотреть? — не поняла я.

— Ну… что… — Ричард как-то сбился, дёрнул плечами. — Это… — и протянул мне руку, раскрытую ладонь.

Я удивилась, странно он себя вёл, но взяла его за руку, а Ольгер — за вторую. И меня тряхнуло так, будто молния прошила от макушки до пят.

Я впрямь увидела! Увидела!

Не только увидела! Я ощутила себя в вагоне-теплушке, среди перелесских солдат, которые ехали на фронт. Всё это: запах дёгтя, пота, ржавого железа, кожи, холод ранней весны, знобкую сырость, унылую мелодию, которую нудно пилил на флейте тощий солдатик в фуражке, сдвинутой на затылок, храп двух солдат, пристроившихся на вещмешках. И тянущий страх, от которого крутило живот и хотелось согнуться. И это было так явственно, будто воспоминания — мои собственные.

Только на миг меня и хватило. И я выдернула руку.

— Я вас обидел, да? — грустно спросил Ричард. — Напугал?

— Как ты это делаешь? — потрясённо спросил Ольгер. — Ты ясновидящий?

Ричард кивнул.

— Это война всё, — сказал он жалобно. — Раньше так не было. Это вот когда нас на передовую привезли, тогда началось. Раньше — немножко, чуть-чуть. Чутьё только, интуиция. А вот как привезли на передовую, — он снова взглянул внутрь меня, взгляд был отчаянный, — вот тогда у меня началось. От страха. Нестерпимо страшно было, леди Карла.

— И ты можешь всё показать? — спросила я. — Вот реально всё?

Ричард снова кивнул:

— Как было. Как на духу. Не всем, но вы же некроманты? Некроманты — они меня понимают хорошо. И они всегда видят. Кто без Дара — тот не всегда, а некроманты — всегда. Вот наставник — тот не увидел. Почувствовал, но не увидел.

— Интересный у тебя Дар, — сказал Жейнар. — Ты вправду благой?

Ричард пожал плечами.

— Кто ж его знает… не думаю, — сказал он, смущаясь до слёз. — Юродивый — это может быть. Накатывает на меня. И ясновидящий. Это да. А благой — ну какой благой… если на Роала-Мученика говядину трескали… да это бы ещё ладно… было всего, знаешь. Тяжкие грехи на мне.

— И ты хочешь рассказать… показать? — спросила я.

После этих мгновений в его шкуре, в солдатской теплушке, он уже казался до странности своим. Я вообще никогда не видела, чтобы человек так раскрывался нараспашку: нате в меня смотрите — это было жутко, но в этом была какая-то безнадёжная правильность.

Если хочешь что-то донести — точно, без искажений — это верный метод.

Я вдруг поняла, что сама бы так сделала, если бы умела. Были у меня в жизни моменты, когда я бы сделала так и ни на единый миг бы не пожалела.

— Я очень хочу, — сказал Ричард. — Изо всех сил хочу. Чтоб вы знали, иначе оно меня разорвёт на части. Я для этого приехал, леди Карла. Чтобы рассказать — а потом чтобы мы вместе решили, что делать с этим.

— Хорошо, — сказала я и сама протянула руку.

Правую руку. Ричард улыбнулся и взял клешню. Кажется, другую руку он отдал Ольгеру и Жейнару, но я уже не уверена. Я провалилась в его воспоминания.

26

Не семнадцать. Двадцать один. Просто выглядел некрупно. Конституция такая.

Он проучился в семинарии два курса. Наставником хотел быть, его дома пожилой наставник любил, привечал, грамоте учил, даже письмецо написал ректору семинарии. Ричард довольно легко поступил и хорошо учился, кстати. Но бросил, нанялся на фабрику разнорабочим: из деревни, из дома, написала мать, отец заболел, нужны деньги. Ричард пошёл зарабатывать деньги для своих.

К началу войны он даже сделал некоторую карьеру: освоил пресс, на нём клепал заклёпки и болты. Радовался: зарабатывал вдвое больше, посылал деньги домой, хватало и на книжки. Иногда удавалось послушать хор в храме на праздничной службе. Переехал из рабочей общаги в комнату в меблирашках. Казался себе состоятельным человеком, идущим в гору. Прямо роскошная жизнь получалась — и он всё надеялся накопить немного и доучиться.

Но потом призвали. И точка.

Это всё я поняла в один миг. Просто он это знал — и я теперь это знала.