Максим Далин – Костер и Саламандра. Книга вторая (страница 34)
А он гладил мои руки — и я даже не отбирала, не до того было. А Клай говорил:
— Леди Карла, ты ведь понимаешь, что я вернусь на фронт вместе с моими «фарфоровыми»? В Западные Чащи, в свою часть? Что раненые и духи — мы все сюда приехали, чтобы маленько привести себя в порядок, а потом вернуться и гнать ад?
Вот тут-то слёзы и вылились. У меня даже наорать на него не хватило духу, потому что…
Потому что протез тела мы Клаю сделали. Хороший. Но не вечный. И уязвимый.
И он сказал, что не надо ему лишней боли, потому что хорошо таки себе представлял, каково… когда в тебя летят куски свинца, которые я вчера выдёргивала из его позвоночника. Или струя огня. И поэтому — пусть он лучше будет машиной, пусть управляет этим телом, как, не знаю, мотором — и тогда ударившая пуля будет как толчок в вату, а не как…
Не как в живое.
— Не плачь, пожалуйста, леди, — говорил Клай с отчётливой улыбкой в голосе. — Я ведь не могу тебе ничего обещать, чтобы утешить. Я, знаешь, очень испортился на фронте, обнаглел очень. Солдаты — грубые твари такие… убивают врагов, то-сё… а офицеры — вообще адовы зверюги, потому что должен же кто-то поддерживать хоть видимость порядка, и чтобы ад победить, надо быть страшнее ада. Ну ты понимаешь, я и обнаглел с ними за компанию.
— Осмелел, — всхлипнула я.
— Осмелел, — кивнул он. — До полной наглости. Могу даже сказать тебе, как я тебя люблю, леди-адъютант. Больше, чем Путеводную Звезду. С первого взгляда. Всегда буду любить. Тебя это ни к чему не обязывает, а ситуация нормальная: мёртвые не лгут некромантам же…
— Ага, к тебе это так относится, ага, — еле выговорила я.
— Неважно, неважно, тёмная леди, — говорил Клай, и его Дар сиял сквозь него… не как в часовне, а для меня только… и мне было нестерпимо больно, потому что всё это было бесполезно и безнадёжно, кроме нашего уже полного и окончательного братства, потому что всё равно ничего не могло быть, кроме него.
Потому что, если у меня хоть в теории могла выйти какая-нибудь счастливая семейная жизнь — я её продала, и вот же парадокс: я её продала за жизнь Клая в том числе — так и ад с ней, с перспективой счастливой семейной жизни, Иерарх прав: я тёмная монахиня, моё дело — служение, вот так пусть и будет.
Я приняла решение. И слёзы ещё немного запоздали, но, в общем, только немного запоздали. Дышать было уже легче.
— А что тебе помешает? — сказала я и даже попыталась улыбнуться сквозь слёзы. — Что тебе помешает, что мне помешает? Всё равно некроманты плохо созданы для семейной идиллии, Клай. Ну и пойдём сегодня на бал, будем танцевать, всё такое — а потом я буду ждать тебя с победой и залатаю, если вернёшься с дырой в груди, да хоть бы и в голове. И у нас будет столько счастья, сколько сможем, ну сколько-то сможем, верно?
— Будешь ждать меня, как Райнора? — спросил Клай якобы невинно.
— Буду ждать тебя, как тебя, дурная ты фарфоровая башка, — фыркнула я и рассмешила его. — Райнора — как Райнора, тебя — как Клая, других — как героев, и вообще… ты всё понимаешь и вредствуешь. Лучше скажи: ты что, выгнал отсюда своего боевого товарища ради этого любовного сюсюканья?
И Клай захохотал, впервые за наше знакомство заржал, как натуральный офицер.
— Пожрать его попросил принести! — еле выговорил и снова расхохотался. — Тебе, тёмная леди!
— Мяса? — спросила я.
— Чего дадут на кухне, — сказал Клай, чуть-чуть успокоившись. — Ты знаешь, что проспала до полудня?
— Кошмар, — сказала я. — Я мятая? Вся помятая?
— Свежая, как ранняя роза, — сказал Клай. — Святая правда.
Вот тут-то залаяла Тяпа, а в палату и вошёл Барн с солдатскими судками в руках. На нём не было повязки — и глаза у него блестели, карие, оба.
— Кушать подано, леди, — сказал он торжественно и поставил судки на прикроватный столик.
Из судков пахло приятно, и я сообразила, что есть хочу, давно хочу. Но Клай меня отвлёк.
— Красавец, — сказал он Барну. — Просто здорово. Если не знать, что протез, то и не заметишь.
— Ну-ну, — сказал Барн, самодовольно улыбаясь. — Не такой удивительный, как ваш, ваше благородие. И так только, для мирной жизни хорошо. Поедем на фронт — сниму и спрячу, чтоб не потерялся и не испортился…
— Э, Барн! — перебила я. — Зачем снимать? Они тебе не объяснили, что ли? Ты им не видишь?
Барн ухмыльнулся:
— Да вы что, леди! Он же стеклянный! Как им можно видеть, ну правда? Он так, чтобы девочек не пугать…
И Клай смотрел на меня поражённо.
— Так, — сказала я. — У тебя, Барн, как и у меня, фантомной болезни нет. Её, видимо, и не бывает, когда в жертву отдаёшь. Но ты же сам сказал, что ты как некромант, значит, тебе надо понять: глаза нет, но призрак глаза у тебя, быть может, и есть…
— Ох ты ж… — присвистнул Клай. — Ты хочешь сказать — как Райнор…
— Именно! — я вскинула палец. — Тебе надо попробовать им увидеть, Барн. Вернее… как бы… через него, понимаешь? Призрачным мёртвым глазом.
Барн несколько секунд смотрел на нас, приоткрыв рот: вот реально челюсть у человека отвисла от обалдения, как на карикатуре. Но в это время он, видимо, понял, что мы не шутим.
И лицо у него из обалдевшего стало сосредоточенным.
А из сосредоточенного — испуганным. Да нет — потрясённым.
— Ва-аше благородие, — пробормотал он, — а что это за… вот это тёмное пламя у вас вот тут… это я Дар, что ли, вижу сквозь вас? И сквозь леди, простите…
— Вот это штука! — радостно завопил Клай. — Вот это подарок, леди Карла! Сумеречное зрение теперь у тебя, старина! Живём!
Тут и Барн понял.
— Истинно, живём, ваше благородие! — заорал он так же восхищённо. — И в темноте, значит, видеть?
— Именно! — сказала я.
— И духов, значит, в тонких частностях?
— Конечно! — подтвердил Клай — и они стукнулись кулаками.
— И нежить, значит?
— А то ж! — заорали мы хором.
— Эгей! — рявкнул Барн восхищённо. — Кранты теперь аду! Не подкрадутся, тараканские прожилки, в душу, в грыжу и…
— Стой, ефрейтор! — осёк его Клай, смеясь. — Леди же здесь!
У меня так отлегло от души! Ну, по крайней мере, пока. И я ржала, как полковая лошадь, с этими солдафонами, а потом мы с Барном ели ложками из жестяных судков горячую пшеничную кашу с тушёной курятиной — солдатский паёк, наверное, или госпитальный, но всё равно было здорово.
И когда мы наелись, я сказала:
— Ну вот что, мессиры военные. Теперь вы просто обязаны доставить леди во Дворец, потому что леди должна приготовиться к балу. А у неё ещё вагон дел. В общем, добудьте леди транспорт. А она пока приведёт в порядок юбку.
И они убежали добывать леди транспорт. А леди надевала кринолин, подтягивала верхний чехол — и внутри неё горел тот самый тёмный огонь, который рассмотрел Барн.
Дар горел. Горькое счастье.
18
Какой был бал…
Был такой прозрачный вечер, совсем весенний — и холодное солёное дыхание моря пахло слезами. Королевская Опера сияла огнями, туда съезжались люди со всего города — и площадь напротив Королевской Оперы тоже ярко освещали фонари.
И военный духовой оркестр играл танцы.
Ну а что? Я сначала подумала: мессиры офицеры с дамами — в Опере, а солдаты и их подружки — здесь, на площади, где и их угощали шипучкой. Но потом поняла: да нет, тут все подряд. Кто-то уже начал танцевать под этим чернильно-синим заплаканным небом, кто-то озяб и ушёл в тепло. А мы все прибыли, — свита государыни, — когда уже полгорода собралось. И прошли через площадь, поднялись по знаменитой мраморной лестнице с тритонами, трубящими в ракушки, — всем показались, прежде чем войти в бальный зал.
Мы с Вильмой — в этих розовых платьицах, и в золотистых чулках, и в золотых туфельках — как девочки на празднике. Моя верная псинка с розовым бантом на шее. Ольгер во френче военного покроя, без погон, конечно, но с двумя нашивками — черепом и ретортой, весь из себя почти военный, некромант и алхимик разом. Валор, прекрасный, как кавалер со старинной гравюры, во фраке, с белоснежной хризантемой в петлице, но с пышным чёрным бантом, удерживающим старомодную причёску на затылке. Раш во фраке, Норис и Броук — в мундирах с орденами и аксельбантами, блистательные, как на параде. Клай в парадном мундире, лихой до последних пределов, и Барн, для которого ефрейторские лычки, похоже, значили не меньше, чем золотые погоны старших офицеров.
Было прохладно идти в бальном платье по только что вытаявшей из-под снега мостовой — но стоило того: мы показали людям всё, что обязательно нужно было показать. Наших «фарфоровых», Валора и Клая рядом с Виллеминой — живых и непринуждённых в свете фонарей. То, что нет для нас смерти. То, что всё мы можем.
И я видела, как жадно глазели люди в новенькой военной форме — на нас всех.
А у входа в Оперу нас ждали драконы. Они форсили ужасно — не то чтобы обернулись настоящими крылатыми драконами, но как-то держали себя в среднем состоянии между драконом и человеком, выглядели статуями из текучей меди, с драконьими хвостами со страшным шипом на конце. Горожанки смотрели на них в ужасе и восторге.
И ещё один сюрприз устроили Мельда и её жених. Под овации.
Они встретили Виллемину, выйдя из главного входа Оперы. Спустились по лестнице.
Ланс оказался симпатичным высоким парнем с роскошной чёлкой, какие любят офицеры-кавалеристы, — ну вот и к артиллеристам пришла мода. Мундир сидел на нём как влитой. А на Мельде было искристое голубое платье старинного покроя, туника с высокой талией — и подол с левой стороны она довольно высоко и смело подколола голубой шёлковой розой.