Максим Далин – Корона, огонь и медные крылья (страница 64)

В первый миг я решил, что меня обманывают глаза. Я тоже устал и ожесточился, к тому ж постепенно начинал весьма многое понимать, но, по-видимому, мой Господь не оставил меня: Антоний всё-таки представал мне человеком, и злоба во мне пошла на убыль.

– Ты не думал о возвращении, Антоний? – спросил я.

– Мне не было видения, – отвечал принц с нервным смешком, не глядя на меня. – Я не желаю, чтобы обо мне помнили как о трусе.

– Ты хочешь, чтобы о тебе помнили как о дураке? – спросил я. – Второй олух Царя Небесного?

– Я хочу победить! – воскликнул Антоний ожесточённо. – Я не вернусь!

– Фредерик назвал эти горы Горами Благословения, – сказал я, – а они уже много сотен лет зовутся на языке язычников Хребтом Тех Самых. Будь ты такой же суеверной размазнёй, как Фредерик, – может, и выжил бы, но ты жесток, упрям и глуп… Я думаю, государь именно поэтому настаивал, чтобы его святейшество благословил тебя.

Антоний посмотрел на меня детскими прозрачными глазами.

– Не понял…

– Ты не нужен на Трёх Островах, – сказал я, вдруг ощутив приступ острой жалости. Принц моргнул и отшатнулся, мотая головой. – Ты мешаешь государю, Антоний. Я думаю, он хотел бы видеть наследником Мартина, сдержанного и разумного, оттого и посвящает его во все государственные дела. От тебя же просто избавились, благо ты сам рвался на этот эшафот, – а заодно избавили страну от того сброда, который считает тебя вождём и святым.

Кулаки Антония сжались сами собой. Он вскочил и выкрикнул:

– Ты врёшь!

– Подумай, – сказал я. – Ты можешь мне не верить, но послушай и подумай. Никто больше не скажет тебе правды об этих вещах. Твои убийцы любят тебя за то, что ты дал им дорваться до золота и крови, твоя свита…

– Свиты больше нет! – яростно выкрикнул Антоний, стукнув себя кулаком по колену. – Они умерли этой ночью! Понимаешь ты?! И Альфонс, и Стивен! А ты…

– А я молился за тебя, – сказал я, и принц снова сел рядом, кусая костяшки пальцев.

– Доминик, – сказал он очень тихо, – гадко, но ты, наверное, прав. Все меня предали… отец с братьями… твой Иерарх… Что же мне делать?

Я слышал дыхание Антония и понимал, как тяжело ему держать себя в руках – в состоянии между слезами и яростной злобой. Злоба заставила его прокусить палец до крови; силой высушенные слёзы – выдохнуть:

– Если меня кто и любил – они все мертвы! Моя бедная маменька и эти несчастные парни из моей свиты! И я заставлю кое-кого поплатиться за это!

– Кто же, по-твоему, в этом виноват? – спросил я. – Господь?

Антоний осёкся, мотнул головой и посмотрел на меня. Отчаяние сделало его лицо одухотворённым.

– Я не ропщу, – сказал он чуть слышно. – Ты Божий слуга, Доминик. Посоветуй, что мне делать. Возвращаться мне некуда и незачем… остаётся идти вперёд, правда же?

Я не знал, что сказать, и молчал. Антоний слизнул с руки капельку крови и дотронулся до моей ладони. По какой-то странной аберрации мысли я вспомнил прикосновение возжелавшего благословения мертвеца; мне пришлось сделать над собою усилие, дабы не содрогнуться от отвращения – но я тут же вспомнил, что принц ещё жив, хотя его руки и холодны.

Живой. Как и я. Человек, как и я. Грешник, как я – прости нам, Господь…

– Идти вперёд? – спросил он снова, заглядывая мне в лицо. – Скажи, пожалуйста. Мне больше не у кого спрашивать и не во что верить. Ты же понимаешь: я больше ничего не могу. Только идти вперёд и победить.

Это звучало парадоксальным покаянием. Я еле разлепил губы.

– Да, наверное. Наверное, волк может только нападать и кусаться, чтобы не подохнуть с голоду, принц, – сказал я, не слишком веря в собственные слова. – Раз ты сделал себя волком, тебе придётся нападать. Но твоя добыча станет защищаться – и помоги тебе Бог…

Антоний просиял, ударил меня по плечу, словно одного из баронов, снова вызвав приступ невольного раздражения, выскочил из шатра, в камзоле и рубахе – под дождь, и крикнул:

– Юджин, сворачиваемся – и в походный порядок! Мы идём дальше!

Вернулся ко мне, тряся мокрыми волосами, с глазами, горящими, словно бы у охотящейся кошки в сумерки, – улыбаясь. Сказал весело и дружелюбно:

– Ты же поедешь со мной, святой братец? Верхом?

А я почувствовал, что бесполезно объяснять, насколько неудобно ездить верхом в балахоне монаха. Способности Антония слышать слова других людей есть предел. Моё заявление об отвычке от верховой езды этот предел явно превышает… и напрасно говорить, что меня не дослушали.

«Помоги тебе Господь не издохнуть, как псу», – желал сказать я.

Мы ехали серой степью под проливным дождём.

Тяжёлый дождь сбивал с цветов красные лепестки. Густой монотонный шум и стук дождевых капель по капюшону вызывали навязчивую дремоту; мокрая лошадь плелась нехотя, но мне всё равно казалось неловко в седле. От солдат разило ржавеющим железом и мокрой псиной. Вояки Антония выглядели угрюмо и злобно, беседуя о происках Тех Самых Сил; только сам принц был если не весел, то возбуждён, и поджарая рыжая кобыла шла под ним лёгкой рысцой.

Антоний был отличный наездник.

Хребет Тех Самых надвинулся ближе. Мне казалось, что он застит свет, подобно зубчатой стене – но было и без того темно: низкие тучи, насквозь пропитанные водою, только что не касались шляп солдат Антония. На душе моей тревога лежала колючим тяжёлым комом. Я молился про себя, прося Господа о защите, – но не был уверен, что защита будет дарована, да и это мутное состояние дремлющего рассудка много мешало молитвам; тогда я попытался встряхнуться и начал вспоминать «Даруй всемилостиво, Всезрящий, малую толику от прозрения Твоего» – и тут тупая боль ударила меня под лопатку.

– Антоний! – окликнул я. – Остерегись.

– Чего же стеречься? – усмехнулся принц. Он скинул капюшон с головы, будто струи дождя забавляли его, и мотал головой, как встряхивающийся щенок. – Степь пуста, даже птицы от дождя попрятались.

– Мне страшно, – сказал я.

– Ты просто монах, – отозвался принц снисходительно и успокаивающе, но я развязал тесёмки плаща, вытащил Око и сжал в кулаке.

Антоний рассмеялся и хотел сказать что-то, но в этот самый миг всё вокруг начало меняться с такой чудовищной быстротою, что не достало времени и на одно слово.

Мертвецы вынырнули из земли, поросшей травой, словно из воды, – и мокрая земля стекала с них вместе с дождевыми струями. И тени горести и сожаления тех, сгоревших, что приходили ночью мстить за свою несчастную судьбу и довременную смерть, не было в этих – только шальная весёлая злоба, поразившая меня. Их истлевшие лица, на коих время и могильные черви обнажили кости, радостно ухмылялись ухмылками черепов; от богатых одежд остались гнилые кожи да ржавое железо; они подняли в галоп давно издохших лошадей, грязные глыбы гнилой плоти – и только оружие в тлении и грязи сияло неземным лиловым свечением, подобно как в тёмном небе вспыхивают зарницы.

Их стремительная атака сломала строй живых солдат. Кто-то пронзительно закричал, но мертвецы наступали молча. Их оружие было ужасно – я увидел, как солдат, подставивший саблю под клинок трупа, без звука рухнул мёртвым вместе с конём, и его одежда дымилась. Всезрящее Око в моей руке нагрелось, воссияло ярким, словно бы солнечным светом, и я инстинктивно развернул лошадь, преградив путь принцу, движимый одной-единственной мыслью – защитить живого от мёртвых.

В тот миг я впервые не думал о солдатах дурно: они всё же были живыми, а мертвецы сохранили в себе лишь очень старую ярость, обретя посмертно мерзкую страсть к уничтожению. Их оружие убивало одним прикосновением, – даже когда клинок встречали клинком, – оттого я попытался воспрепятствовать принцу, рванувшемуся в драку. Я видел, как солдат выпалил из пистолета в нападающий труп, но пуля глухо стукнулась о тело, словно о ствол дерева, а солдат был убит в следующий миг. Началась быстрая и страшно тихая бойня – и лишь те из живых людей, кто догадался спасаться бегством или уворачиваться в сторону, имели шанс уцелеть. Стрельба не останавливала мертвецов, и Антоний за моей спиной проклял судьбу ужасными словами. Труп, распахнувший челюсти в беззвучном хохоте, занёс мерцающий клинок над моей головою – и единый миг растянулся для меня на целую вечность.

Я успел понять, что сейчас буду убит, и инстинктивно вытянул вперёд кулак, сжимающий Око – свою единственную защиту. Я успел даже помянуть Господа, но тут свет, источаемый Оком, свет Истины озарил меч мертвеца – ржавую, полурассыпавшуюся от времени, тупую железку.

Я смотрел на это мёртвое железо, приближающееся к моему лицу страшно медленно, словно бы во сне – и увидел, как его остановила сабля принца и как летят в стороны куски ржавчины вместе с ошмётками истлевшей плоти. Рука мертвеца ощупала выступ белой кости, торчащий на месте отлетевшего черепа – и труп грянулся наземь, под лошадиные копыта.

– Это ты сделал! – восхищённо завопил Антоний, но я уже догадался, что моя грешная особа ровно ни при чём тут, и завопил: «Верую, Господи!» так же громко, как и принц. Сила откровения выбила у меня дыхание, а Всезрящее Око засияло подобно маяку в ночи.

Право, не знаю, какая особая милость Божья позволила мне удержаться в седле шарахнувшейся лошади: Око я держал куда крепче, чем поводья. Но уже в следующий миг я толкнул лошадь в бока, понуждая ринуться на наступающих мертвецов; принц вёл рыжую кобылку бок о бок с моей – и рубил мёртвых, как бы прорубая путь сквозь заросли: наотмашь, с ожесточением, не обращая внимания на сходство их движений с действиями живых людей. Копыта коней вбивали траву и гнилые останки в размокшую грязь и скользили по ней.