Максим Далин – Корона, огонь и медные крылья (страница 46)

Я обняла Раадрашь за плечи и потянула назад. Она неприятно рассмеялась.

– Считай, что тебе повезло, ты, ничтожество! Убирайся отсюда – в следующий раз так легко не отделаешься, дармоед!

Зумруа быстро вопросительно посмотрел на меня.

– Иди, иди, – сказала я. – Что спрашивать с раба… Но не смей больше обижать моих слуг, а государыне скажи, что всё в порядке. Договорились?

Он снова кивнул со странным и сложным выражением лица. Я махнула рукой, Зумруа поднялся с колен и ушёл, оглядываясь и кланяясь. Раадрашь фыркнула и ущипнула меня за локоть:

– Ну зря же, зря, зря! Что ты за мямля, Лиалешь! Надо было поиграть с этим боровом, чтобы в следующий раз думал, на кого хрюкает – если бы выжил!

– Ему госпожа приказала, – хмуро сказал Шуарле, наблюдавший эту сцену, прислонившись к косяку. – Что он мог сделать? Любой из нас в любом случае бит – выполнив приказ и не выполнив приказа.

Раадрашь на миг задумалась, но почти тут же дёрнула плечами и выпалила:

– Если он не врёт! А он наверняка врёт!

Я притянула её к себе и сказала ей в самое ухо:

– Ты не веришь, что госпожа Бальшь могла приказать за нами шпионить? Присматривать, подслушивать… доносить?

Раадрашь обняла меня за талию, и мы вошли в комнату; Шуарле закрыл дверь поплотнее.

– Может, ты и права, – сказала Раадрашь задумчиво. В последнее время она вообще начала чаще задумываться над тем, что нас окружает. – Наверное, и ты прав, бесхвостый, – улыбнулась она Шуарле, очевидно, не понимая, что слово «бесхвостый» не компенсируется в глазах кастрата милостивой улыбкой. – Но вот что, – продолжала она, остро блеснув глазами, – всё равно этот гадёныш мне не понравился. И было бы здорово заставить его орать! Вот и всё!

– Потому что такие, как мы с ним, тебя раздражают? – тихо спросил Шуарле. За несколько часов во дворце с него совсем слетели милая ребячливость и весёлость, приобретённые в горах Хуэйни-Аман. Он снова казался мрачным и взрослым не по летам.

Раадрашь, как всегда, не заметила ничего особенного – и недопоняла.

– Ну что ты, цыплёнок! – улыбнулась она. – Ты меня уже давно не раздражаешь. Цыплятина с грибами, помнишь?! – и, расхохотавшись весело и непосредственно, потрепала Шуарле по щеке. – Не бойся, дурачок, уж против тебя-то я ничего не имею!

Шуарле кивнул и вздохнул. Я взяла его за руку:

– Выйдем в сад? Давайте посмотрим, какой тут сад?

Сейад знаком показала, что останется с малышом, уснувшим так крепко и сладко, что весь этот шум не разбудил его – но Шуарле и Раадрашь вместе со мной вышли на солнце; Шуарле даже заставил себя улыбнуться. Мне ужасно хотелось вернуться в горы, на наше с Тхарайя седьмое небо – как там было хорошо… всем…

– Шуарле, – сказала я ласково, – пожалуйста, не печалься. Вскоре будет лучше, поверь мне…

Шуарле прижал к губам мою ладонь и повторил невесёлую шуточку Раадрашь:

– Лучше уже было, госпожа. Но всё равно – спасибо.

Тхарайя

Я то и дело начинал думать, что вечер этого отвратительного дня никогда не наступит. Я ждал этого вечера, как глотка воды в Великих Песках – перемучился, проклял, дважды и трижды проклял и Гранатовый Венец, и Гранатовый Дворец, чуть не издох от тоски, делая правильную мину при очень грязной игре.

Гранатовый Венец. Первородство. Власть над миром подзвёздным. Твоя женщина. Твой сын.

Нарушив все мыслимые правила и веры, и этикета, и добродетели, я отослал близнецов в покои Яблони. Ах, как визжали бы почтенные сестрицы и тётушки, узнай они, что по тёмной стороне шастают тени! Но под присмотром близнецов моей девочке не грозили, по крайней мере, кинжал и стрела.

Надеюсь, Сейад, Солнечная Собака, защитит моих драгоценных от сглаза и яда, услышь, Нут!

Жилища моих слуг заняли птицы. Месяц, Полдень, Рысёнок, Филин, Клинок – да, буду гонять солдат по пустякам, мы вместе сделаем вид, что мы – господин и его рабы – принимаем здешние правила. Но ни одного потенциального предателя. Да люди и сами не пожелали остаться жить поблизости от аглийе – прежние холопы намочили штаны от ужаса и испросили позволения уйти, дабы не созерцать нестерпимых ликов нежити.

Конечно, я, добрый господин, им позволил. Я сказал, что готов избавить их от созерцания физиономий моих друзей – холопы порадовались и ретировались. Вот и ладно. Нечего людям путаться с чудовищами.

Устроив бойцов в новых покоях и кое-как устроившись сам, я впервые за прорву лет участвовал в Совете Лучезарного. Я стоял у его трона на коленях, слушал вполуха известные мне раньше его сановников новости – и чуял сквозь гераниевое масло, амбру, лавандовую настойку и пачули тяжёлый запах его тела.

Отец мой стар и болен, вот что, милая Нут.

И когда Смотритель Вестей Небесных сообщил, что голубь с северного побережья прилетел без письма, я пропустил его слова мимо ушей. Бывает. Странно, что драгоценного голубя государевой почты проворонили или случайно выпустили – но, может, он потерял послание?

Пришлют другое. Это пустяки. Вот здоровье государя – это серьёзно. Неужели никто из его лекарей не понимает, что старому сердцу тяжело биться, а печень заросла жиром и засорена изнутри? Я же не лекарь – это просто очевидно…

Для демона.

После Совета я разговаривал с Керимом.

– Ну, царевич, нельзя так говорить, не заглянув в суть, – сказал Керим со своей вечной ухмылочкой. – А в суть тут, во дворце, заглянуть тяжело, да и Лучезарного я не видел, а царевич хоть и видел, но он же не шаман и не лекарь, поэтому не может ничего сказать наверняка.

– Успокаиваешь меня? – спросил я.

– Да не то чтобы успокаивал, а просто я не видел Лучезарного, а его лекари на него смотрят каждый день и, уж наверное, видят суть – но никто же не мечется как оглашенный…

И тогда я ещё раз нарушил этикет, обычаи и даже писаный закон.

Я провёл Керима к жилым покоям отца потайными ходами, которыми пользовались тени, – от теней я о них и узнал. Ходы вели к спальне государя. В щель между гобеленами Керим смог посмотреть на Лучезарного, когда рабы снимали с него церемониальный костюм.

Керим смог. Я не стал. Я точно знал, что именно увижу.

Мы ушли оттуда очень тихо, а в моих покоях ещё долго молчали. Пока я не задал прямой вопрос:

– Его ведь ждут на том берегу, да?

Керим не ответил, но принёс свою торбочку, положил рядом со светильником и принялся играть с пламенем. Огонёк, сперва совсем крохотный, от его пальцев и каких-то трав, которые Керим бросал в чашу светильника щепотками, вдруг разгорелся и ударил вверх столбом – таким жарким, что я отступил. А Керим вздёрнул к локтям рукава, погрузил в пламя руки – и жёг прямо на своих ладонях чёрные сморщенные коренья, а потом растёр угли в пыль и высыпал пыль в чашку с холодным кавойе.

Чашку протянул мне. Она нагрелась с боков, где Керим прикоснулся к ней пальцами.

– Вот, если царевич уговорит Лучезарного это выпить, а после – пить каждый день по глоточку такое питьё, тогда уголья очистят его изнутри; они на хорошем огне сгорели. Ну а если не уговорит, тогда – что ж, тогда – как кости лягут у Матери Событий. Я царевичу погадаю.

– Погадай, – сказал я.

– Я сейчас гадать не могу, – сказал Керим, смахивая сухие стебельки обратно в торбочку. – Потому что как же можно гадать, когда дороги Судьбы ветвятся, как тропинки в степи, царевич сам видит. Выпьет Лучезарный угли в кавойе или, может быть, не выпьет – а если не выпьет, то что станет делать? И не прикажет ли Лучезарный, может быть, своему лекарю сжечь корни Утешения Печени и Радости Селезёнки – и потом не выпьет ли другие угли, которые сделает его лекарь? Вот когда дороги Судьбы немного сойдутся, тогда я и погадаю царевичу.

– Да, – сказал я. – Ты прав. Я подожду.

Керим собрал своё шаманское имущество и вышел, а я сидел и смотрел на чашку с кавойе. Нести её Светочу Справедливости было глупо; не нести было подло. Совершенно недаром мне накануне приснилось, что возчик бьёт хромого коня: Судьба разом захромала на обе ноги.

В конце концов, я взял чашку, накрыл её крышечкой и направился в покои Лучезарного.

В зале для аудиенций меня встретил Сумрак, Возлюбленный Советник, ровесник отца, выглядящий изрядно моложе: жилистый и тощий, с заострённым, как мордочка крысы, лицом, длинноносый. Борода у него росла плохо; жёсткие усы топорщились над бритым подбородком.

– Мне необходимо срочно поговорить с Лучезарным, – сказал я. – Сообщи обо мне, почтенный Сумрак, и да будет на тебе милость Нут.

Он улыбнулся, обнажив крупные, сточенные временем передние зубы – ещё больше напомнив умную чуткую крысу:

– Да разве я могу задерживать царевича? Разве прекрасный господин Непобедимый Ветер не знает, что его приказано пускать пред очи без доклада? Светоч Справедливости, со свойственной ему прозорливостью и мудростью, предположил, что царевич придёт пожелать ему доброго вечера…

Я кивнул, в душе изрядно удивившись, а Сумрак отступил с дороги, прижимая костлявые руки к сердцу и сгибаясь пополам.

А ведь госпожа Алмаз намекнула на аудиенции, что Сумрак был против моего возвращения, подумал я, идя через анфиладу покоев. И против ещё чего-то – возможно, моего титула наследника Гранатового Венца. Любопытно, отчего же он не попытался меня задержать?

У меня нет таланта интригана. Какая жалость. При дворе это важнее, чем талант полководца.

Двери в Розовый Зал, где пребывал Лучезарный, распахнулись, будто сами собой – тень выслуживается, подумал я, и тут же поправился: тень демонстрирует своё присутствие. Обозначает себя. Чтобы я не смел дёргаться. Элегантно предупредили.