Максим Далин – История игрушек (страница 2)

Его не видят и не слышат:

— Ха-ха, антиквариат! Там все внутренности надо менять…

— Да хрен с ними, с внутренностями! Всё равно сейчас нужна совсем другая точность. Я тебе шкалу продаю — бронза, глянь… красиво же — как корабельный компас с каравеллы всё равно!

— Ну, Шон, ну, смотри — это с флагмана Второй Дальней же… Клеймо, глянь…

От него отмахиваются:

— Да брось ты туда куда-нибудь!.. Слышь, летун, хочешь ещё один покажу?

Рядом, на раскладном столике, быстроглазый деляга продаёт монеты. Разнообразие монет поражает: я с удивлением вижу земные деньги докосмической эры, какие-то металлические бляшки неправильной формы со стёртыми гордыми профилями на них. В коробочке из-под концентрата — советские рубли и серебряные доллары, я видел такие только на фотографиях. Рядом — червонцы Лави, керамические треугольнички Тэффы, связки нги-унг-лянских медяшек, синеватые диски с дырками, тоже, видимо, чьи-то монеты, из-за возраста потерявшие свою ценность в качестве валюты, но страшно ценные для коллекционеров… На плотно закрытой свинцовой коробочке — табличка «Монеты Кунданги» и значок радиоактивности. Нумизматы радиации не боятся, целая толпа рассматривает деньги и листает каталоги.

Монеты меня не интересуют, я иду дальше.

Какой-то жучок толкает меня под локоть:

— Синхронизатор, приборы связи — по дешёвке. Любые.

Ворованные, небось.

Голографические плакаты с полунагими кундангианками — видимо, рыцари Кунданги работали или работают на Сибири, плакаты почти новые. Тёмно-синие леди с тяжёлыми жгутами волос, уложенными в сложные причёски, с чёрными сосками, проколотыми стальными шипами, презрительно смотрят из своего радиоактивного пурпурно-алого мира, из ярких зарослей, похожих на кораллы; для земных мужчин это не эротика, а экзотика.

— Ей-богу, с Лаконы! Вот клеймо! Ей уже лет сто пятьдесят, а то и двести.

— Вот только гнать не надо, да? Я, наверно, пластик от рога олминга не отличу, да? Новый пластик! Ты постучи и послушай! Я вчера родился, по-твоему?!

А я, наконец, добираюсь до торговцев игрушками.

Их много, но большей частью у них — ничего интересного, замызганный современный ширпотреб, означающий, что дети Сибири играют почти с тем же, с чем и их ровесники на Земле. Скажем, вот эти бродяжки — неизбежные куклы Барби. Где американцы — там и Барби, куда деваться… впрочем, этих девах с улыбками во все тридцать два за что-то любят девочки самых разных наций, а ведь идея — старше окаменелого дерьма мамонта. Барби видоизменяются, приспосабливаются, но не исчезают.

Залюблены в хлам, просто-таки — убиты девчачьей любовью. Лица раскрашены цветными маркерами и лаком для ногтей, от бесконечного расчёсывания волосы превратились в паклю, почти в войлок. Валяются на куске пластика, вытянув длинные голые ножки: одежонку с них снимают в первую очередь, почти все куклы с барахолки — голые. Интересно, почему?

Я наклоняюсь над ними — и в одной оживает процессор. Вздрагивают уголки губ, вздрагивает ручка: «Улыбаемся и машем» — последнее издыхание. Поднимаю бедняжку.

— Привет! — говорит она сиплым, но бодрым до идиотизма голоском. — Моё имя — Барби. Поболтаем о моде?

К сожалению, больше с тобой не о чем говорить, милая. Я кладу Барби на место. Малышки часто и страстно желают этих кукол, но на удивление легко расстаются с ними.

Рядом с Барби в рядок стоят снегоходы, явно местные, очевидно любимые здешними мальчишками. Ярчайших цветов: синие с алым, желтые с черным, серые с оранжевым — с мигалками, с сиреной, на встроенных аккумуляторах и на батарейках, совсем простенькие и очень сложные. Серебряный в голубых сполохах снегоход в ответ на моё прикосновение еле слышно рапортует:

— К выходу на лед готов! — и мигает бортовыми огнями.

В примитивных ИИ игрушек есть нечто неизбывно трогательное — что-то от жертвенности камикадзе. Понятно, что страстная и не умеющая рассчитывать любовь малыша игрушку добьёт — но всё равно, «к выходу на лед готов»…

Перед тем как поставить снегоход на место, я глажу его пластиковую броню.

В дружной команде снегоходов затесался неожиданный чужак. Вездеход на гравитационной подушке, надо же! Когда-то у меня самого такой был, только канареечно-желтый с синей надписью «Отважный». Этот — лиловый, желтые буквы «Могучий» — точь-в-точь как у моего старого товарища Шарля. Наши любимые игрушки — до самой школы, да что там — и в начальной школе тоже. Какие мы устраивали гонки на куче песка во дворе! Оператором моей машины был крохотный, с полпальца, белый кролик, а у Шарло — зеленый лягушонок, бывшая брошь: ни один ученый, ни один солдатик не помещался в слишком тесной кабине…

Как, однако, издалека попала сюда эта яркая машина! Аж со Второго спутника Нолы, где я вырос — точная, хоть и смешная, модель тамошних вездеходов, преодолевавших пустыни со скальными выходами и песчаными бурями.

Я поднимаю вездеход. Аккумуляторы давно сели — машине не меньше тридцати лет, шутка ли! — и гравитаторы не работают, выпущены колеса. Я встряхиваю игрушку: крупинки сизого кварца, песка моей далекой родины, высыпаются из протектора мне на ладонь.

Далеко же тебя занесло, пацаненок из Нолановы! Мама и папа поменяли место работы? Или что-то другое изменилось? Улетая на Сибирь, ты, конечно, первым делом упаковал любимую игрушку — а на новом месте она оказалась не нужна. Уже через пару недель ты гонял с новыми друзьями снегоходы — а старую машину сунули куда-то в дальний угол. Жизнь-то идет, все меняется…

Прохожу мимо груды игрушечных зверей. Вокруг у нас — снег и холод, всей местной жизни, кроме редких бактерий — лишь лишайник-ползун, поэтому игрушки изображают земное зверье из холодных стран. Потрепанные и грязные, на меня смотрят белые медведики, пингвинчики, пушистые совы в облезлых искусственных перьях… Зябнут на промерзшей пластмассе или прямо на наледи неизбежные куклы. Розовые пупсы, когда проходишь мимо, жалобно просят: «Мамочка, возьми меня на ручки», — несчастные, как брошенные дети. Космодесант провожает меня равнодушными взглядами профессионалов; среди фигурок людей — кундангианец. Местное производство, по всему видно, — и дизайнер видел рыцарей Кунданги только издали: личико куклы слишком человеческое, хоть и синее — да и синий цвет не тот, синий — как у мультяшного дельфинчика. По всему видно, наскоро переделанная стандартная модель звездопроходца. Человеческий череп, нарисованный на бронежилете, выглядит нелепым экстремизмом, как смотрелся бы на бронике бойца-человека кундангианский череп. Впрочем, это случайная ошибка: дизайнер и понятия не имел, зачем кундангианцам черепа, и о философской концепции Доблестной Смерти не слыхал никогда. Дизайнеры игрушек редко заморачиваются этнографическими частностями.

Разглядывая бедных кукол, замечаю совсем неожиданную здесь редкость. Между вездесущей Барби и какой-то горемыкой в блузке с рюшечками, но без штанов — потрепанный, но еще на диво яркий Цветик, знаменитая когда-то кукла ужасных времен Большой Эпидемии. Личико его, на редкость милое, с большими синими глазами в загнутых ресницах и крохотным ротиком, выглядывает из-под чашечки цветка, ладошки торчат из свернутых листиков. Цветик — без одежки, и я вижу на его мягком животике щель, очертившую сменную капсулу с дарвелем.

Я беру куклу в руки. Ее ИИ давно мертв — или просто разряжен аккумулятор? — все-таки больше ста лет прошло. Кукла молчит, но я вспоминаю слышанный в записи весёлый голосок-колокольчик: «Привет, дружок! Понюхай, как я пахну! Вдохни поглубже… Правда, здорово?» Я принюхиваюсь к макушке куклы — ингалятору, но ощущаю не карамельно-сладкий аромат лекарства, а резкий запах мороза. Нажимаю на животик: отсек для капсулы ожидаемо пуст.

Однако как удивительно любовно сделан Цветик! Он должен был понравиться малышам — он и нравился: точно такой же, как герой любимого тогда детворой голографического мультика. Интересно, подсчитал ли кто-нибудь, сколько жизней человеческих малышей спасла игрушка-ингалятор с дарвелем, пары которого предотвращали приступы судорог? Ею моментально обучались пользоваться даже самые маленькие.

Я покупаю Цветика за сущие гроши и сую его в карман. Маленькому герою место не на барахолке, а в музее игрушек. Он ведь не просто так оказался здесь, на Сибири, во время эпидемии еще не открытой. Кто-то выживший возил его с собой, даже став взрослым — как спасителя и талисман; потом, возможно, с Цветиком играли дети спасенного… Может, даже и внуки, у которых уже сформировался полный иммунитет к судорожному синдрому. А потом кто-то из молодых решил, что древняя истрепанная кукла — это не гигиенично… Может, он и прав, но все-таки…

Между тем, я устал и начал замерзать.

Ладно, всё, я получил свою дозу, подышал концентрированным стоячим временем, ингалятор у меня в кармане — пора и честь знать. Надо возвращаться на корабль. Вымыть и продезинфицировать мой трофей. Связаться с Землёй, с Тоней из Музея Игрушек или с Янеком с кафедры истории колонизации Простора. А потом чайку попить…

Но любая барахолка — место, таящее массу тайн и неожиданностей. Слишком белый и ярко-красный мелькнули в куче грязных обломков, среди рук, голов, колёс, электронных потрохов, бесформенных кусков пластмассы и винила, клочьев полусгнившего меха…