Максим Далин – Фарфор Ее Величества (страница 43)
— Ищи-ищи, смелее, — сказал Индар.
Он стоял за моим плечом — и резонанс, жар его Дара, делал ледяной холод за зеркалом чуть терпимее. Я только подумал: каково же живым… не самый приятный обряд. И понятно, почему не нужна кровь: жертва тут через этот дикий холод, от которого болят кости…
И тут я вдруг наткнулся на тепло! Тёплая струйка скользнула и пропала, я двинул пальцами — и поймал её в ладонь. Это было потрясающе приятно — и я увидел, как это тепло словно высветило мою руку: я держал источник тепла, как держат живого птенца, не сжимая в кулак, и зыбкий красноватый свет, не смешиваясь с темнотой, как масло не смешивается с водой, поплыл мелкими волнами… обрисовывая какие-то контуры во мраке, вылепливая…
Я начал видеть.
Сперва — замок-крепость на высоком холме, поросшем лесом. Сначала он был смутным багровым контуром в темноте, чем-то вроде этих светящихся линий, мерцающих за опущенными веками, когда пытаешься заснуть в освещённой комнате; но чем дольше я держал подрагивающую каплю тепла, тем яснее и определённее становилось изображение. Я чуть подался вперёд — и замок полетел ко мне навстречу.
— Молодец, — сказал Индар. — Теперь внутрь. Чувствуешь его?
Вот в этот-то момент я и осознал, что это подрагивающее живое тепло… не знаю, как это описать. Я будто держал бьющееся во вскрытой грудной клетке сердце Нагберта! Это тепло имело отношение к нему, меня грела его душа — и когда до меня дошло в полной мере, я скрипнул зубами, заставляя себя держать, не отдёрнуть немедленно руку, не вытереть её, не вымыть тут же хоть кипятком, хоть кислотой.
Будь я живым, меня бы вырвало.
Искусственное тело сильно помогло, но я чувствовал такую тяжесть и болезненную тоску, будто меня и теперь могло вывернуть наизнанку. Нагберт был нестерпимо тошен. Я вспомнил, как Рэдерик говорил про «мерзкого мессира» — и внутренне согласился. Ещё какой мерзкий.
— Запоминай, — сказал Индар. — Ощущения от него. Это пригодится.
Я их теперь до смерти не забуду, подумал я.
— Смотри дальше, — сказал Индар.
Я осознал, что жмурюсь — и заставил себя открыть глаза.
И встретился с Нагбертом взглядом.
Я был абсолютно не готов к тому, что увидел, — меня потрясло. Почему-то я решил, что сейчас увижу холёное, отполированное гламором до блеска лицо, а на меня смотрело…
Большая голова, довольно массивное туловище — и коротенькие ручки, коротенькие кривые ножки. Огромный выдающийся лоб мыслителя, из-подо лба — широко расставленные, прищуренные злые глаза. Нос настолько вздёрнут, что ноздри повёрнуты вперёд, а не вниз. Скошенный, словно обрезанный, подбородок в редкой жёсткой щетине.
Нагберт смотрел прямо на меня, крутя в коротких толстых пальцах карандаш, оправленный в кость ребёнка. В плечевую кость очень маленького ребёнка — почему-то я чётко это понял. Он смотрел в зеркало, но не видел — и это его раздражало, я не просто читал это по лицу, но и чувствовал пальцами, по пульсации тёплого сгустка, связанного с его душой.
В раздражении Нагберт швырнул карандаш, смочил пальцы чем-то тёмным из склянки, стоящей у зеркала, и принялся чертить на стекле. Щит, вероятно, — но мне не мешало.
— Оглядись в лаборатории, — сказал Индар. — Давай немного назад и вбок?
Я развернул ладонь, как газетёр развернул бы светописец, чтобы снять на карточку что-то дальше и левее. Ничего интересного, стеллаж с алхимической посудой, в лаборатории — обычная вещь.
— О! — сказал Индар. — У него там, кажется, кристаллы Бледной Зари, надо же… Он впрямь работал с четвёртым кругом, если даже не с пятым… А направо?
А направо, на стене, висел растянутый и приколотый к шёлковым обоям четырьмя спицами пергамент, на котором, кажется, кровью, тонко и чётко, был нанесён сложный и странный чертёж. Что-то вроде человеческой фигуры, только искажённой, а на месте головы, сердца и причинного места — сложные звёзды, причём, по-моему, именно раскрывающие, звёзды призыва.
— Какая странная штуковина, — сказал я. — Индар, что это за чертёж? Никогда я ничего подобного…
И тут…
Ощущения были такие, будто у меня в ладони взорвалась граната, только бесшумно. Неслышный взрыв отшвырнул меня от зеркала так, что я не удержался на ногах, плюхнулся на ковёр да ещё и проехал по полу, собирая в гармошку всю эту пыльную роскошь.
Индар ухитрился не упасть — потому что врезался спиной в шкаф, где у него хранились проклятия.
А зеркало сочилось ядовито-зелёным — и из него, скрестив на груди маленькие толстые ручки, смотрел Нагберт. Предельно выразительно: с презрением, насмешкой и некоторой даже жалостью.
— А что это вы здесь забыли, мёртвенькие? — спросил Нагберт. — Я за игрушки не молюсь.
— Поговорить надо, — сказал я самым скучным голосом, какой только вышел.
Вряд ли это сделало мою позу солиднее, но попробовать-то стоило.
— Так вот ты, значит, какой, фарфоровый солдатик… — проговорил Нагберт неспешно и задумчиво. — Беленький… забавно… Действительно, фарфоровый… очень забавно. Тебе удобно? А то вставай, не стесняйся. А кто это там, в сторонке?
— Это «зеркальный телеграф» прибережцев, — фыркнул Индар, подходя. — Отчего ж ты не открыл зеркало, когда мы позвали?
— До чего в Прибережье технологии вперёд ушли, — всё так же медленно процедил Нагберт. — Фантастика… Ишь ты, какая хорошенькая игрушка… твоя хозяйка очень обрадуется, когда вернётся, Индар. Синенькие глазки…
И вдруг изображение в зеркале дёрнулось и словно раздвоилось. Зеленоватая дрожащая тень Хаэлы наложилась на отражение Нагберта, как, бывает, накладываются друг на друга картинки на испорченной пластинке светописца. Нежный, холодный, жуткий женский голос весело произнёс: «Ах, дорогой, я, можно сказать, сижу на чемоданах! Чтобы не опоздать, когда подадут экстренный поезд» — и звонко рассмеялся.
И я впервые в жизни увидел, как трясёт фарфорового бойца. Индара заколотило крупной дрожью, заметно. Ему потребовалось несколько мгновений, чтобы взять себя в руки.
— Она мертва, — сказал Индар, переплетая пальцы.
— Я недавно с ней разговаривал, — сообщил Нагберт, оскаливаясь. Ухмылка это была или гримаса — я не разобрал. — Так что она с тебя ещё спросит, бабский любимчик. С тобой, небось, теперь можно до-олго играть… и весело… удобненько…
— Так, — сказал я. — Мессир Нагберт, мы это обязательно обсудим. Мне тоже интересно. И Индар прав: мы впрямь хотели позвать вас побеседовать, но не знали, где вы находитесь. И тогда взяли на себя смелость поискать через зеркало.
— Хм, — Нагберт взглянул на меня всё с тем же странным выражением. — И зачем же мне с вами разговаривать?
— Наверное, затем, чтобы перестать тратить ресурсы, выясняя, кто сильнее, — сказал я. — Вы ведь прощупываете подходы к Резиденции Владык? Значит, у вас есть здесь какой-то интерес, верно? Вот его я и предлагаю спокойно обсудить. Возможно, вам и не надо будет ничего ломать. Вдруг у вас есть способ просто получить то, что вам нужно?
Нагберт поднял кустистые брови:
— Ой, ой! Власть отдадите? Дадите спокойно работать? Рэдерика вернёте? Не смеши меня.
— Спокойно работать вам точно никто не помешает, мессир, — сказал я. — А как быть с властью — предстоит решить. Власть же не цацка, чтобы её просто отдать. Вам нужно побеседовать с Норфином.
Нагберт сморщился не хуже Индара в его лучшие дни.
— Мальчик, ты понимаешь, с кем говоришь? Я — Нагберт из дома Тумана, из дома Тумана, ты осознаёшь? Потомок Гильхора Одноглазого. Мой род древнее королевского. Что я буду обсуждать с этим… дом Седых Елей, титул за службу полтораста лет назад, королевские псы, простецы, а на этом Норфине природа и вовсе отдохнула.
Ну, не древнее, подумал я. Пафос, пафос… и расчёт, что никто проверять не полезет. Букет амбиций… Но вслух сказал:
— У маршала сейчас реальная власть. Он командует армией. И Рэдерик с нами. Вам так хочется повоевать, мессир? Вы так любите риск?
— Я ничем не рискую, — отрезал Нагберт.
— Рискуешь, — сказал Индар.
— Я всю жизнь учился делать щиты от проклятий, — сказал Нагберт с жалостливым презрением.
— Вообще-то на мне свет клином не сошёлся, — сказал Индар. — Поймаешь пулю в полушаге от цели, совершенно случайно — вот будет досадно! Тэшлина шлёпнули, а он был не так уж слабее тебя.
— Уговариваешь, значит… — Нагберт снова ужасно ухмыльнулся. — А как же твоя леди, а, любовничек?
В этот раз Индар пережил легче. Но мы были в резонансе, я чувствовал, что разговоры про Хаэлу причиняют ему настоящую боль. Физическую.
— Ладно, — сказал я. — Не хотите — не надо. Я думал, вы больше цените информацию, собирался поделиться… и Индар собирался. Но война так война, что ж делать. Честь имею.
И достал пузырёк с «телеграфным сиропом», чтобы закрыть зеркало, но тут Нагберт мотнул головой.
— Хорошо, — сказал он. — Так и быть. Я вас выслушаю. Я буду в Резиденции Владык днём… скажем, ближе к полудню. Хорошее безопасное время. Но если вы хоть попытаетесь меня задержать или выкинуть ещё какой-нибудь фокус — пеняйте на себя.
— Слово офицера, — сказал я.
— А мне так поверь, — съязвил Индар. — Ради старой дружбы.
— Я тебе, бабский шут, и на стёртую пуговицу не поверю, — отрезал Нагберт. — Но белого выслушаю. До свиданьица.
И закрыл зеркало сам. Оставив в глубине стекла зеленоватый блик в виде алхимического значка «яд».