Максим Далин – Берег Стикса (страница 29)
– Во-первых, – возразила Лариса уязвлённо, – про контракт тогда и речи не было. Интересно, что я должна была думать – как не подписывать счёт за квартиру? Во-вторых, кто там, по-твоему, дура? Римма?
– Твоя Светка.
– Ах, Светка! Значит, Светка! А я должна была догадаться! Чудо просто, чудо и прелесть! – Ларисе вдруг стало действительно смешно. – Ворон, вот скажи мне, пожалуйста, как ты это делаешь: каждый раз, когда ты виноват, я почему-то оправдываюсь?
Ворон пожал плечами и опустил глаза к гитаре.
– В чём это я виноват? – спросил из-под чёлки.
– А кто меня бросил, интересно? Ты, если хочешь знать, мне даже не снился всё это время. И вот являешься и с порога принимаешься ругаться. Из-за той, совершенно сумбурной записки. А с чего это мне делать всё правильно? Кто присмотрит за мной, бедной?
– Ну да, начинай сцены, начинай… Соскучилась… без меня тебе пилить было некого?.. Я тебе говорю о важных вещах, а ты…
Теперь Ларисе хотелось одновременно рассмеяться и расплакаться. В фигуре Ворона не было ничего призрачного, она не была ни светящейся, ни полупрозрачной, как обычно говорят о привидениях – разве что лицо казалось бледнее обычного и взгляд приобрёл какую-то странную тёмную глубину. Но он улыбался совершенно родной Ларисе обаятельной насмешливой улыбкой, приоткрыв треугольный кусочек сломанного незадолго до смерти переднего резца – что надо было делать? Бояться? Упасть в обморок от ужаса? Креститься? Опрометью бежать из комнаты?
А Ларисе хотелось подойти к нему и обнять. Удержало только то, что видение и вправду могло рассеяться от прикосновения, а это уже было бы не в шутку больно.
– Вот ты мне объясни, почему ты всё время встреваешь в какие-то истории? – говорил Ворон, положив гитару на колени. – Ну Светка, всем известно, конченая дурёха, но тебя-то как принесло в этот гадюшник?
– Знаешь, что, Ворон, – сказала Лариса с усталой улыбкой. – Ты, всё-таки, единственный мужик на белом свете, который всегда приходил, когда мне было по-настоящему плохо. Это очень и очень серьёзное достоинство.
– И на том спасибо…
– Но скажи – раньше тебе было никак не прийти? Ни разу с прошлой весны, бессовестный ты тип…
Ворон потёр переносицу.
– Ну как тебе объяснить… Как-то так вышло… Ты не поймёшь. Ну, в общем… я и сейчас не смог бы, но я там познакомился кое с кем…
– О! – Лариса надменно скрестила руки на груди. – Она красива?
– Нет, ты опять? Причём здесь?.. Да это просто старый мужик!
Лариса рассмеялась. На душе было легко, совсем легко, так легко, как не было уже очень давно.
– Старый мужик, вот как? Да, Ворон, ты низко пал в моих глазах. Просто ниже плинтуса – как ты мог?
– Ларка…
– Ворон… Ворон… Ворон, хочешь выпить? Или нет, нет, я забыла – вам же нельзя предлагать выпивку, после этого вы уходите и не возвращаетесь, да? Считай, что я этого не говорила.
– Я по-любому не хочу. Да и не могу, чего там… А, да вы, девушка, пьяны-с!
– Ага! Я пью… с тоски! Ты же вот умер, зараза такая, умер, бросил меня – твой поганый героин, будь он неладен, будь неладны вы оба, а я вот пью… Что ж, в петлю влезть?
– Ты что, совсем?! С ума сошла?! Даже не думай!
– Ладно, ладно, ладно, дружище… Я пошутила.
Говорилось как-то совершенно не о том, что надо было бы сказать, но Ларису несло. Тут был Ворон, драгоценный Ворон, единственный и неповторимый Ворон – и ей хотелось болтать, дурачиться, кокетничать, забыв, что он – видение, потусторонний визитёр, дух – или как там?
– Ты вышел из зеркала, да? – спросила она, улыбаясь.
– Нет, ты что, я так не умею. Я – через стену.
– А это проще? Стена же плотная, – Лариса зачем-то дотянулась до стены, постучала по ней кулаком, фыркнула. – Зеркало всё-таки…
– Да Ларка, тут же дело в том, что к стене надо подойти, а зеркало, оно… Да ты не поймёшь, не бери в голову. Сил мало у меня.
– Да? – Лариса встретилась с Вороном взглядом – вот, снова эта усмешечка, обаятельная, растерянная, даже, кажется, чуть виноватая. Он хотел меня видеть, хотел, подумала Лариса в восторге, в аду, в раю, на том свете – он хотел меня видеть! – Сил мало – возьми мои! – сказала она весело и протянула к видению руки.
Ворон отпрянул с нервным смешком.
– Дура баба, дура, – проговорил, улыбаясь, покусывая костяшки пальцев, отведя глаза, – не потому что баба, а потому что дура! Как можно такое предлагать, ты что, я за себя не отвечаю…
Лариса узнала эту мину. Ворон вёл себя так, когда ему до смерти хотелось отколоть что-нибудь неприличное, но мешали обстоятельства.
– Ах, не отвечаешь! – Лариса протянула руку, Ворон отодвинулся, снова хихикнул, возбуждённо и нервно, так, что Ларисе тоже захотелось хихикать и жеманиться.
Она сжала ладонь в кулак, вытянув указательный палец – и Ворон сделал то же самое. И они дотронулись друг до друга на одно мгновение, а потом Ворон вскочил с кресла.
– Сумасшедшая девчонка! – крикнул, прижимая к груди гитару. – Жить надоело?! Фу, дьявол, – а глаза у него горели ярким тёмным огнём и лицо, кажется, тоже светилось бледным лунным светом.
Лариса тёрла губы кончиком пальца. Она ещё ощущала ледяной холод руки Ворона – прикосновение обожгло её, как сухой лёд. Сердце колотилось, как после часа страстных объятий.
Ворон стоял в обнимку с гитарой и честно пытался выровнять дыхание.
– Если ещё раз так сделаешь, я уйду, – сказал, всё-таки чуть-чуть задыхаясь, но не сдвинулся с места.
– Я больше не буду, – протянула Лариса детским голосом и рассмеялась. – Честно. Что, торкнуло, вещая птица?
Ворон усмехнулся и снова сел. Устроился в квадрате тусклого уличного света, как в прожекторном луче, перехватил гитару профессиональным концертным движением, гордо сообщил:
– Я, чтоб ты знала, больше не ширяюсь. Я кое-что покруче нашёл.
– Здорово. Просто здорово. Вот – весь Ворон в одной фразе. А тебе что ж, непременно умереть надо было, чтобы отколоться, да, солнышко? Или – на что ты там пересел с героина? На смолу и серу?
– Да ладно, кончай меня пилить, зануда! Давай я тебе лучше песенку спою, хочешь? Колыбельную?
– Колыбельную Кипелова… Это было бы чертовски громкое молчание…
– Ларк, я серьёзно.
– Давай. Из ненаписанного что-нибудь.
– Из неопубликованного, блин.
Лариса улыбнулась, кивнула. Прилегла, свернулась клубком. Ворон тронул струны. Музыка тёмной неземной прелести поднялась, как туман, заволокла все… Ворон не писал стихов, зато был потрясающим композитором – при жизни. Впрочем, раньше Лариса не слышала ничего подобного – очень узнаваемая душа Ворона в музыке была облечена таким неописуемым потусторонним великолепием, что падало сердце.
Жаль, что это нельзя записать, думала Лариса, тая в тёплых слезах на грани сна и яви. Восхитительный прощальный подарок, заметило одно из Ларисиных «я», в полусне уже непонятно, какое именно. Ну почему же – прощальный, возразило второе. Просто – подарок судьбы. Свидание с мёртвым женихом, как в готической балладе. Какой восторг, какое тихое счастье – Ворон, ночь, музыка…
Лариса мягко отплыла в сон, как по мерцающей тёплой воде. И во сне она продолжала слышать гитару…
Римма жила на свете, чтобы помогать людям. Это было её кредо.
Как всегда случается с людьми, рождёнными помогать другим и творить добро, её судьба была к ней несправедлива. Люди часто – тоже.
Муж Риммы оставил её с ребёнком десять лет назад. Развод сопровождался такой громадной волной несправедливых обвинений, что другая женщина просто захлебнулась бы в этой грязи. Римма выдержала, не сломавшись, её поддерживали свыше. Часто бывает так, что мужья оказываются сугубыми материалистами, но муж Риммы оказался к тому же жестоким циником. Он сделал всё возможное, чтобы разорвать связь Риммы с непостижимыми силами, но она была настолько стойкой, что предпочла миссию служения миру и людям своему личному счастью. О другой женщине можно было бы сказать – она осталась одна. Римма осталась с Богом.
Когда муж был ещё с ней, удивительные способности Риммы ещё, можно сказать, зарождались и дремали. Но когда он ушёл, и мелочная тирания закончилась, её сверхчувствительность чрезвычайно обострилась, перейдя грань, за которой начинаются настоящие чудеса.
Раньше Римма работала в крохотном магазинчике, торгующем экзотическими вещицами и литературой по эзотерике – это было вроде призвания.
Она всегда много читала, и чем дальше – тем больше, а чем больше она читала, тем яснее ей становился мир, а люди просто сделались прозрачными, как стекло. Теперь, когда Римме открылся Истинный Путь, загадок в мире не осталось вовсе. Всё стало очевидно. И все вопросы были решаемы, и везде был свет без всяких теней и стопроцентная хрустальная ясность.
Римма поняла, что замужество было испытанием свыше. Жестокость испытания была вознаграждена откровениями и чистой любовью сына, который являл собой полную противоположность мужу. Он был светлейший из всех виденных ею юношей, её Жорочка. Он был чистой, почти ангельской душой – и именно поэтому жестокий и грязный мир людей неизменно его отвергал. Ему, конечно, не о чем было разговаривать ни с современными мальчишками, интересующимися только компьютерами и водкой, ни, тем более, с девицами, просто-таки воплощениями Вавилонской блудницы – поэтому естественно, что большую часть времени он проводил с ней, с мамой. Порок Жорочкиного сердца, который сначала казался Римме несправедливым наказанием, был, напротив, благословением и помощью свыше, ибо избавил её хрупкого сына от смертельного кошмара службы в армии. Все линии Судьбы были рассчитаны заранее. Всё было правильно. Теперь Римма уже никогда не роптала больше.