Максим Далин – Берег Стикса (страница 23)
– Встаньте, пожалуйста, – сказала Анна.
Роман поднялся. Он умирал бы со стыда, если бы от Анны не исходило ощущения прохладного покоя. Как бы там ни было, она не боялась и не злилась сейчас.
Анна медленно подняла руку и провела по воздуху около Романова лица. Зачерпнула его силу кониками пальцев, поднесла их к губам, облизнула…
– Вы изменились, – сказала Анна задумчиво. – Ваша сила не пахнет гнилью. Вы выросли, Роман.
– Меня хорошо учили в последнее время, – пробормотал Роман, смущаясь.
– Некоторым вещам научить нельзя. К ним либо приходят, либо нет. Я думала, что вы никогда к ним не придёте. Не потому, что вы глупы или что-нибудь в этом роде – просто не сможете.
– Упырь? – спросил Роман печально.
– Да, – сказала Анна после секундной заминки. – Это так называют. Этого я боюсь. И многие Хозяева боятся. Как люди – крыс. Инстинктивно. Простите.
– Это вы простите. Я тогда ни черта не понял.
– Зато теперь начинаете понимать. Из-за этого я не держу на вас зла.
Разговор этот грел Романа, как лесной костёр. Ему было бы неловко в этом признаваться, но в глубине души он наслаждался тем, как дурная и жадная похоть сменилась внутри тихой нежностью. Капельки Аннушкиной силы уже не дразнили – они воспринимались, как неожиданный дружеский дар.
Роман грелся и таял, но неожиданный болезненный удар по нервам, отдавшийся в висках и в сердце вдруг вышвырнул его из молочного тепла. Это было так резко, что Роман невольно схватился за грудь.
Внутри него, прямо у него в голове, прямо в мозгу – или в душе – кричала женщина. Её вопль – воплощённый ужас вперемежку с дикой болью, вспорол все внутри холодным остриём, проткнул, как копьё – и не было спасения, и несколько бесконечных секунд было непонятно, что делать и куда бежать. А потом понимание пришло.
Тёмная высотка через двор. Тускло освещённое окно в восьмом этаже. Сорок пять. Седые короткие волосы. Выцветшие, выплаканные глаза. Иссохшее тело. Неоперабельный рак. Наркотики. Одна.
Роман выпрямился.
– Я должен извиниться перед вами, Аннушка, – сказал он. – Видите ли… меня зовут.
В глазах Анны вспыхнули острые блики.
– Вы слышите, Рома? – спросила она нежно. – Вы можете слышать?
Роман кивнул, думая о женщине на восьмом этаже.
– Я не буду вас задерживать, – сказала Анна. – Но вы позволите поцеловать вас на прощанье?
– Я как будто недостоин… – начал Роман, но Анна перебила:
– Послушайте свою Мать Во Мраке, Ромочка.
Отпираться дальше было немыслимо. Роман нагнулся, обнял ладонями Аннушкино лицо и поцеловал её в губы. И ванильным холодом…
… потянуло от мерцающей золотистой воды. Апельсиновая полоска узкой зари рдела над Петропавловским шпилем и белесые небеса уже лучились близким утром. А камень набережной был холоден и шершав, и шёлковый подол выпускного платья трепал ветер, и ночь, казалось, замерла в предутренней минуте – навечно, навечно…
… ой, ну что ты, Максик, по-твоему я – такая уж смешная дурочка, да? Верить в нечистую силу – в наше время, в нашей стране… – О, комсомолка, спортсменка, отличница – и красавица! Что ты делаешь тут со мной – воплощённым предрассудком – у-у-у! – Ну прекрати ребячиться! Лучше расскажи, как ты делаешь этот фокус с зеркалом? – Сеанс чёрной магии с полным её разоблачением… – У тебя Булгаков есть?! Ой, дай перечитать! – А ты меня поцелуешь? – Я не целуюсь с вампирами… почти никогда…
… а если мне жалко?! Если я уверена, что жизнь – неописуемо ценная вещь, и её нужно продлевать и спасать любым способом, не смотря ни на что?! И убийство… – Вот оно, Аннушка. Убийство. Ты боишься нанести удар милосердия, предоставляя человека в смерти самому себе. Не можешь проследить его путь – от встречи с тобой до встречи с собственной судьбой в виде убийцы или ещё какой-нибудь раздирающей боли. Боишься взять на себя ответственность – и думаешь, что этим спасёшь человека от его судьбы? – Судьба – это глупость, Максим. – Нет, судьба – это то, что написано у каждого на лбу. Думаешь, ты выбираешь себе жертву, или бог с чёртом тебе её выбирают? Ничего подобного, человек выбирает жизнь или смерть только сам…
… милая девочка, откуда я знаю, что ты – моя смерть? – Знает ваша душа, Семён Петрович. Душа чувствительнее, чем мы думаем, только мешать ей не надо… – Золотая моя, уж ты-то должна знать – нет у меня никакой души. Умерла. Уже давно умерла. Это я тут подзадержался… воровать и подличать… да… – Вы ошибаетесь. Вы только усыпили её в себе. – А ты, дорогая моя смерть, пытаешься разбудить? Не стоит, девочка, не стоит. Убивай так, как есть – полумёртвым… знаешь, как это тяжело – жить полумёртвым? – Я чувствую, Семён Петрович. Мне жаль. Правда, жаль… – О, это сильно – жаль. Мне самому себя не жаль, а уж тебе… Неважно. Скорей бы. Только вот скажи мне напоследок, что
… холодные бриллианты росы. Трава – голубая в предутреннем свете, и небо подсвечено близкой зарёй, и день воскресает из ночи – и так каждый раз – всё умирает и рождается снова, а я – убийца – который раз рискую, дожидаясь рассвета, чтобы ещё раз убедиться, что всё убитое непременно воскреснет, потому что в этом – светлейший смысл бытия…
… ты понимаешь, что зла – нет? Ну нет в мире зла! Мир мудр и добр, а зло в него тащат люди. Только люди, ни ураганы, ни цунами, ни болезни – могут причинить настоящую рану миру, гноящуюся, трудно исцелимую… одна душа ранит другую, а другая болеет много жизней подряд… местью, злобой, подлостью… и наше дело – хотя бы попытаться это всё залечить… освободить – и дать ране затянуться…
… а я-то уж заждалась, доченька…
… люби меня. Мне страшно, моя ответственность – моя могильная плита, это такая тяжесть, такая тяжесть, Максик… только не оставь меня на этой дороге, она слишком темна для меня одной! – Что за пугало ты опять усмотрела? Успокойся, дитя, не бойся, дитя – в сухой листве ветер шуршит… – Не шути. – Ладно, серьёзно. Хочешь, чтобы я поклялся? Женщины любой эпохи обожают любовные клятвы. Ладно, клянусь. Вечностью. Ты же моя возлюбленная и дочь – как оставить тебя, светлая дурочка…
… и лунный луч растворяет в себе вытянувшееся невесомое тело – вот в этот-то момент ты и чувствуешь себя частью мира по-настоящему. Ты – туман. Ты – ночной ветер. Ты – колеблющаяся тень. Ты – страж…
… тётенька, я умру? – Ну что ты! Разве ты не знаешь, что никто не умирает? Ты просто улетишь отсюда. Я поцелую тебя, ты станешь лёгким-лёгким и улетишь туда, где никогда не бывает больно, где светло, тихо и чудесно – как на заре… и ты там отдохнёшь, а потом вернёшься обратно, когда захочешь. Договорились?..
Роман встряхнул головой. Руки Аннушки ещё лежали у него на плечах. Она улыбалась и смотрела нежно – и Роман тоже улыбнулся.
– Если я ещё когда-нибудь приду, матушка, Максим не развеет меня по окружающей вселенной?
Анна рассмеялась.
– Максим не мешает юным вампирам выражать сыновние чувства.
– А в любви объясняться?
– Тоже не мешает. И я тебя люблю, Ромочка, Дитя Во Мраке. Всё. Иди. Я и так уже…
А Зов, линия крови, уже пробивался сквозь Аннушкину силу. Роман понял, что «и так уже», слегка устыдился, поцеловал Анне руку, чуть коснувшись губами холодных пальчиков, и инстинктивно задержал дыхание перед тем, как нырнуть в тень.
Его ждали.
Милка ужинала.
На сей раз ужином была старая бомжиха. Милка предложила ей ночлег у себя в квартире. Милкина квартира давно уже напоминала гибрид склепа с помойкой, там воняло тухлятиной и сыростью, затхлый воздух стоял между наглухо забитыми картоном и фанерой окнами, как гнилая вода, уцелела только пара тусклых лампочек и по углам валялся грязный хлам, но бомжиха не удивилась и не испугалась. Она уже ночевала в примерно таких же квартирах.
Она просто расположилась на засаленном продавленном диване, оставшемся от отца, воняя гнилью и мочой так же, как и сам диван, а Милка просто подобралась поближе, когда она захрапела, и перерезала ей горло всё тем же ножом. А потом выпила её кровь прямо из горла.
Кровь была невкусная. А мясо – и подавно. Какая-то тухлая дохлая кошка. Тощая – одни кости – и насквозь гнилая. Но где взять другое? Страшно…
После того, как Принц пропал, Милке всё время было страшно.
Первое время она вообще не выходила на улицу – сидела целые ночи перед телевизором, размышляя, что теперь делать. А потом голод стал так нестерпимо силён, что пришлось выйти волей-неволей.
Вместе с голодом усилилась и злоба. Они все виноваты, что у Милки опять скрючились пальцы и ногти покрылись какими-то заскорузлыми синими наростами. Они виноваты, что засыпать стало тяжело, а просыпаться больно, будто все кости заржавели. А самое главное: они виноваты в том, что у Милки украли Принца.
Им всем нужно было отомстить. И Милка превратилась в ночной кошмар для тех, кто выглядел безопаснее всего, потому что сам боялся.
Ей попадались бомжи и бродяги, бездомные дети и загулявшие до смерти пьяные – не часто, но достаточно, чтобы иногда утолять голод и злобу. Выпитая кровь грела ненадолго – и Милка делалась всё голоднее, а поэтому – всё хитрее и безжалостнее.
Иногда на улице ей казалось, что ночной ветер пахнет Принцевой кровью. Но всегда только казалось. Мир был – помойка. Отовсюду воняло гнильём, тухлые лужи растекались под ногами, загаженные дороги сочились весенним гноем – и Милка дышала отравленным воздухом, не понимая, что это её собственный запах…