Максим Чертанов – Степан Разин (страница 65)

— А где ваши животы? — спросил Стенька у Бориса Ивановича.

— Животы отца моего ограбили; казначей отдавал их по твоему приказу, а возил их твой есаул Иван Андреев Хохлов.

Стенька приказал повесить его вверх ногами на городской стене, а подьячего Алексея за ребро на крюке.

— Принесите мне другого сына воеводы! — закричал тогда Стенька.

Второму сыну Прозоровского было только восемь лет. Козаки вырвали малютку из рук матери и принесли к Стеньке. Атаман приказал повесить его за ноги возле брата. Всю ночь висели они. Утром приехал Стенька и приказал старшего князя сбросить со стены, а малютку, отёкшего кровью, чуть живого ещё, приказал сечь розгами и возвратить матери».

Весь разговор Разина с Борисом Прозоровским — выдумка; в документальных источниках об этом ничего не говорится.

У Горького старшего сына не убивали — мысль убийцы о своей матери спасла жертву: «Привели жену Прозоровского, с нею дети, одному 8 лет, другому 15. Разин велит повесить старшего на городской стене вниз головой. Вешают. Мать ползает по земле у ног Разина, он отталкивает её ногою. Закрыл глаза, вздрогнул: пред ним возник образ матери, — опираясь на палку, она стоит на берегу реки, смотрит вдаль. В огромный костёр бросают связки бумаг, Разин ногою и саблей подкидывает их в огонь. Казаки бешено пляшут вокруг костра, горожане тоже. Ползёт на коленях жена Прозоровского, умоляет Разина пощадить детей, он приказывает:

— Высечь и отдать ей. Прочь, баба!»

Даже в народной песне о взятии Астрахани слышен укор:

Метался Стенька Разин на угольную на башню. Что с великого раскату воеводу сбросил, Его маленьких деток он всех за ноги повесил.

Правда, в том же сборнике (под редакцией А. Н. Лозановой) жестокость Стеньки объясняется:

Ты добре ведь, губернатор, к нам строгонек был, Ты ведь бил, ты губил, ты нас в ссылку ссылывал, На воротах жён, детей наших расстреливал.

Теперь советские мифы. Чапыгин и не думает как-то смягчить сцену — бояре терзали народ, не исключая детей, надо и с ними поступать так же:

«Юноша Прозоровский обернулся к виселице — подьячий, скрючась, держался посиневшими руками за верёвку; на крюке, впившемся в ребро, застыли сгустки крови.

— Видишь?

— Чего мне видеть? Знаю!

— Знаешь, так говори: где казна твоего отца?

— У моего отца казны не было, рухледь батюшкину твои воры-есаулы всю расхитили — повезли в Ямгурчеев! Чего ищешь у нас, когда оно, добро, у тебя?

— Ты княжеский сын?

— Ведомо тебе — пошто спрос?

— Мой род бояра выводят до корени, я ж вывесть умыслил род боярской до земли — эх, много ещё вас! Гораздо вы расплодились, едино как чёрные тараканы в тёплой избе. Гей, повесьте княжеское семя за ноги на стене городовой!

Встал Чикмаз:

— Я, батько, эти дела смыслю, дай княжича вздёрну.

Чикмаз шагнул, обнял юношу и, закрывая его голову большой сивой бородой, сказал:

— Пойдём, вьюнош, кинь чугу, легше висеть, а чресла повяжи ремнём туже: не так кровь к голове хлынет.

— Делай, палач, да молчи!

— Ого, вон ты какой!..

Монахи привели младшего княжича в слезах, а чтоб не плакал, стрельцы дали ему медовый пряник. Русый мальчик, в шёлковом синем кафтанчике, в сапогах сафьянных красных, испуганно таращил глаза на хмельных есаулов, страшных казаков с пиками, саблями и не замечал Разина. Взглянул на него, когда атаман сказал:

— А ну и этого!»

С. П. Злобин также использует мотив расплаты, но делает его более личным. К Разину приходит казачка, вся седая от горя, и рассказывает, как Прозоровский пытал её и повесил за ноги её маленького сына; ребёнок умер:

«Железом меня прижигали. Услышала я, как Миша заплакал, да снова сомлела... Очнулась внизу... Миша мёртвенький рядом лежит на земле... Будила его, умоляла: “Сыночек, живи, пожалей свою мать”. Не проснулся...»

Мы ведь помним: как только романный Разин теряет близкого или видит беду народную — мстит немедля.

«Атаман поднял голову.

— Прозоровских молодчих сюды приведите! — потребовал он.

Ночью, когда сам Степан сбросил воеводу с раската под крепостную стену, он указал его сыновей вместе с боярыней отвести в Троицкий монастырь и отдать монахам, чтобы их не убил разъярённый восставший народ. Но теперь переполнилась чаша...

— Ну, вы... княженята, куды воевода богатства свои схоронил? — спросил Разин.

— Пограбили всё! Какое ещё богатство! Что на нас, то и наше! — дерзко сказал Фёдор.

— Брешешь, боярский щенок! Отвечай мне, куды схоронили богатство?

— Кабы знал, не сказал бы тебе, вор-ворище! — крикнул Фёдор, едва сдержав слёзы.

— А скажешь, собачье отродье!.. Ты знаешь? — спросил Степан младшего.

Тот всхлипнул:

— Не ведаю я...

— Да что гы, казак, взбесился! Отколе детям ведать! — воскликнул седой монах.

— Ты, чернец, помолчи! Не тебя я спрошаю! — прикрикнул Разин. — Молчите, щенки? — обратился он к сыновьям воеводы. — Повесить обоих их за ноги на городской стене... покуда... не скажут... — мрачно распорядился Разин.

Толпа казаков и горожан вся сжалась и приумолкла.

— Эй ты, палач!.. — позвал атаман.

Тот, в красной рубахе, который разыгрывал палача, поджигая бумаги, шарахнулся прочь, притаился в толпе, но соседи, немилосердно подталкивая, вытеснили его и поставили перед крыльцом.

— Я сроду людей не казнил, — сказал тот.

— Сам назвался! — грозно воскликнул Степан.

— Робята же... дети...

— Веди, говорю!..

— Пусти их, Степан Тимофеич! — несмело вмешался Сукнин.

— Уйди! — упрямо сказал Разин. Глаза его загорелись, как угли. — Ну, палач, забирай да повесь их... На память всем воеводам. <...> Жалко, раньше убил воеводу. Я утре заставил бы чёрта глядеть на сыновние муки. <...> Око за око, зуб за зуб и глум за глум!»

(Однако сама же потерявшая сына казачка просит пожалеть ребёнка — и Разин щадит младшего).

У других авторов поступок Разина ещё больше смягчён: во-первых, он потом раскаивается, а во-вторых, старший сын воеводы сам вёл себя очень нехорошо и напросился. А. Н. Сахаров: «...старался он обуздывать свой нрав, смирять злобу и неистовство сердца своего. Но не всегда умел он это сделать и потом корил себя долго, растравлял думами. Так, не давали ему покоя двое младших Прозоровских: за что убил старшего — сам он не мог точно сказать. Старший, шестнадцатилетний Борис, хоть надерзил ему, смотрел без страха, а младший, восьмилеток, совсем был несмышлёныш. Нет, не надо было делать этого». В романе В. И. Уланова «Бунт» Разин вообще почти ни при чём:

«Атаман пытался заснуть, но не мог. Стоило ему лишь раскрыть глаза, как перед ним вставало лицо Прозоровского — строгое, надменное, затем его сменяли лица его детей. Старшего — Бориса, который смотрел на него исподлобья, и плаксивого маленького. В тот день, когда приволокли к нему воеводских детей, Степан гулял с ближними казаками в доме воеводы Прозоровского. Старший сын воеводы стал высказывать атаману гневные слова:

— Вор! Изменник государев! Погоди, будешь ты за все дела свои висеть на дыбе, когда придут сюда верные государю стрельцы!

Вскипел тут атаман, затопал ногами, в ярости схватился за саблю. Но удержали его есаулы от страшного поступка. Тогда, в бешенстве, приказал Степан подвесить княжеских детей за ноги на ворота. Уже к вечеру пришёл просить за детей воеводы астраханский митрополит Иосиф. Степан тут же приказал снять боярских детей с ворот. Но потом выяснилось, что старший воеводский сын стал на казаков ругаться, грозить, мало того, плюнул в лицо Леске Черкашину, а тот, не задумываясь, велел сбросить его с раската, а маленького отдать матери».

Львов бранит Разина — тот оправдывается:

«— Не было у меня намерений губить его! — ответил атаман, опустив голову.

— Так зачем же ты Бориса с раската велел бросить? Зачем? — крикнул Львов, задыхаясь от злобы.