Максим Черный – Инженер из будущего (страница 24)

— Кончал, — коротко ответил Максим.

— А где?

— В Москве.

— В Москве, — Громов покачал головой. — Далеко. Ладно, молчу.

К концу недели залили первые фундаменты. Максим сам проверил бетон — простучал, поцарапал, подождал схватывания. Качество было хорошее, марка выдержана.

— Можно ставить колонны, — сказал он.

— А колонны где? — спросил Громов.

— Заказаны. Через неделю привезут.

— Металл?

— Металл. Я выбил.

Громов присвистнул.

— Ну ты даёшь. Металл сейчас на вес золота. Как выбил?

— Сказал, что для обороноспособности. Помогло.

Они рассмеялись.

Домой Максим приходил затемно, падал на кровать и засыпал. Наталья не жаловалась, только кормила, поила чаем, гладила по голове.

— Устал? — спрашивала она.

— Устал, — отвечал он. — Но дело идёт.

— Ванька скучает. Спрашивает, когда папа придёт.

— В выходные, — обещал он. — В выходные будем вместе.

Но выходные наступали, и Максим снова уходил на стройку. Не мог иначе. Слишком много было дел, слишком много зависело от него.

Однажды, в середине недели, он вернулся пораньше. Ванятка ещё не спал и, увидев отца, бросился к нему с радостным визгом.

— Папа! Папа пришёл!

Максим подхватил его, закружил.

— Соскучился?

— Ага! А ты мне обещал про танки рассказать.

— Расскажу, — пообещал Максим. — Обязательно.

Наталья смотрела на них, стоя в дверях, и улыбалась.

— Ужинать будете?

— Будем, — ответил Максим, ставя Ванятку на пол. — И рассказывать.

Они сели за стол. Максим ел и рассказывал про стройку, про цех, про то, как будут собирать танки. Ванятка слушал, раскрыв рот, и задавал бесконечные вопросы.

— А танк большой? А пушка у него есть? А он стреляет?

— Стреляет, — отвечал Максим. — Очень сильно стреляет.

— А ты построишь такой?

— Построю. И ты, когда вырастешь, может быть, тоже построишь.

— Я хочу! — заявил Ванятка. — Я буду танки строить!

Наталья рассмеялась, погладила сына по голове.

— Вырастешь — увидим.

После ужина Максим уложил Ванятку, почитал ему книжку (единственную, что была — старый букварь), и вернулся на кухню. Наталья мыла посуду.

— Хороший у нас сын, — сказал он, обнимая её со спины.

— Хороший, — согласилась она. — И отец у него хороший.

— Я не отец ему, — тихо сказал Максим.

— Ты, — твёрдо ответила она, поворачиваясь к нему. — Ты его отец. Настоящий. Кто родил — не важно. Важно, кто воспитал.

Он прижал её к себе.

— Спасибо, — прошептал он.

— За что?

— За то, что ты есть.

Они стояли, обнявшись, в маленькой кухне, за окном которой шумела ночная стройка. Где-то гудели лебёдки, перекликались рабочие, стучали топоры. Жизнь кипела, не останавливаясь ни на минуту.

А у них был свой маленький островок тепла и любви. Посреди этой огромной, страшной, голодной страны, которая готовилась к великой войне.

Максим закрыл глаза и подумал: вот оно, счастье. Обыкновенное, человеческое. Ради этого стоило родиться в двадцать первом веке, провалиться в тридцать пятый, работать до седьмого пота и не знать, что будет завтра.

Ради этого стоило жить.

Глава 11

Гроза на западе

Пока Максим дни и ночи пропадал на стройке, пока Наталья обживала новую квартиру и привыкала к городской жизни, пока Ванятка бегал по двору с соседскими ребятишнями и с восторгом рассказывал всем, что его папа строит танки, — в далёкой Германии происходили события, которые через несколько лет перевернут жизнь миллионов людей. И Максим, единственный из всех, знал об этом. Знал точно, до мельчайших подробностей. Знал даты, имена, цифры. И эта ноша лежала на его плечах тяжёлым грузом, о котором он не мог рассказать никому.

Вечерами, когда Наталья засыпала, Максим часто лежал без сна, глядя в потолок и думая о том, что происходит там, на западе. В его памяти всплывали учебники истории, документальные фильмы, рассказы ветеранов. Он знал эту эпоху так, словно прожил её сам. И теперь, оказавшись в самом её сердце, он наблюдал за тем, как разворачивается трагедия, которую нельзя остановить.

1935 год. Год, который стал переломным для нацистской Германии. Год, когда Гитлер окончательно сбросил маску умеренности и начал действовать открыто, нагло, не считаясь ни с какими международными договорами.

Зима в Германии выдалась холодной, но в партийных кругах было жарко. Адольф Гитлер, чувствуя свою растущую силу, готовился к решительным действиям. Он уже два года находился у власти, и за это время успел многое: уничтожил оппозицию, подчинил себе все сферы жизни, начал перевооружение армии. Но этого было мало. Ему нужна была война. Война, которая даст Германии жизненное пространство на востоке, о котором он писал в запрещенной книге. И для этой войны нужна была армия, нужны были танки, самолёты, пушки. И нужна была единая нация, сплочённая вокруг фюрера и очищенная от внутренних врагов.

Главным врагом были евреи. Гитлер ненавидел их с маниакальной страстью, приписывая им все беды Германии — поражение в Первой мировой войне, экономический кризис, распространение коммунизма. Эта ненависть была не просто личной причудой, а основой нацистской идеологии. И к 1935 году она начала принимать законодательные формы.

В начале года, 30 января, Гитлер выступил в рейхстаге с речью, в которой в очередной раз обвинил евреев во всех смертных грехах. Он говорил о «международном еврействе», которое якобы стремится уничтожить Германию, и призывал к «расовой гигиене». Речь транслировалась по радио, и миллионы немцев слушали её, затаив дыхание. Многие верили. Многие аплодировали. Многие предпочитали молчать.

В феврале по Германии прокатилась волна новых ограничений. Евреям запретили вывешивать немецкие флаги, их увольняли с государственной службы, им запрещали вступать в браки с арийцами. Всё это делалось под видом «защиты немецкой чести».

Но Гитлер понимал, что нужен не просто набор указов, а стройная законодательная система, которая раз и навсегда определит, кто есть кто в Третьем рейхе. Кто имеет право называться немцем, а кто — лишь «подданный», лишённый всех прав. Эта система должна быть юридически безупречной, чтобы никакой суд не мог оспорить её. И он поручил разработать её своим юристам.

Тем временем в Германии кипела жизнь. Строились автобаны, маршировали колонны штурмовиков, гремели оркестры на партийных съездах. Безработица сокращалась, экономика оживала — во многом благодаря военным заказам. Люди начинали верить, что Гитлер действительно вытащил страну из пропасти. Они не замечали, или не хотели замечать, что за этим благополучием стоит подготовка к большой войне.

16 марта 1935 года произошло событие, которое потрясло Европу. Гитлер объявил о введении всеобщей воинской повинности. Это был прямой вызов Версальскому договору, который ограничивал немецкую армию ста тысячами человек и запрещал призыв. Франция и Британия выразили протест, но никто не решился применить силу. Гитлер понял: ему всё позволено.

Вермахт, как теперь назывались вооружённые силы Германии, начал стремительно расти. Создавались новые дивизии, строились танки и самолёты, хотя по Версальскому договору Германии запрещалось иметь танковые и военно-воздушные силы. Гитлер лично курировал программу перевооружения, встречался с генералами, промышленниками, инженерами. Он торопил их: время работает против нас, надо успеть, пока западные державы не опомнились.

Летом 1935 года насилие против евреев усилилось. Штурмовики громили магазины, избивали прохожих, оскверняли синагоги. Это вызывало беспокойство даже в самом нацистском руководстве: слишком явные погромы могли испортить международный имидж Германии накануне Олимпийских игр, которые должны были пройти в Берлине в 1936 году. Гитлер приказал временно придержать «стихийные» выступления, но дал понять, что готовит нечто большее.

В августе, готовясь к Олимпиаде, нацисты постарались убрать с улиц явные признаки антисемитизма. Убрали таблички «Евреям вход воспрещён», приглушили пропаганду. Мир должен был увидеть цветущую, мирную, гостеприимную Германию. Но за этим фасадом продолжалась работа по созданию расовых законов.

В начале сентября 1935 года в Нюрнберге открылся очередной съезд нацистской партии. Гитлер назвал его «съездом свободы» — имея в виду свободу от оков Версаля. Съезд был обставлен с невиданной помпой: факельные шествия, парады, оркестры, многотысячные толпы, скандирующие Гитлер, стоя в открытом автомобиле, принимал парады, произносил речи, позировал кинооператорам. Всё это снималось для документального фильма.