Максим Бухтеев – Мир в стакане (страница 2)

Рома почувствовал, как земля уходит из-под ног. Не в переносном, а почти в буквальном смысле. Он схватился за край стола:

– Какое ещё детство?! Здесь?! В этой обшарпанной… Угораете?

– Э-э-э, не надо так! – Анатолий покачал пальцем, измазанным в соусе. – Да, ремонт тут бы не помешал, но родился ты в другом месте. Почище.

– Я помню своё детство и своих друзей! Я помню, кто я. Помню работу. Я системный администратор.

– Администратор, говоришь? Ну, у всех разные побочки. На прошлой неделе механик говорил, что раньше был земляным червяком. Ничего – главное, что ты очнулся. Ложные воспоминания это так… Лечится.

– А что, мог и не очнуться?

– Не будем о грустном. Всё уже позади. Остаточные явления – это механизм компенсации. Мозг пытается объяснить то, что не может понять. Он рисует абсурдные картины, но со знакомыми элементами. Ну, и связывает всё вместе. Тут со многими так бывает. Через недельку-другую и не вспомнишь про это.

Врач мягко подтолкнул Рому в кресло и ловко начал первичный медицинский осмотр. Рома не сопротивлялся. Чувство ужаса не ушло. Оно просто… изменилось. Превратилось в тошнотворное, непостижимое ощущение абсурда. Он стоял посреди кошмарного спектакля, где единственный другой актер утверждал, что это – его реальность. И смеялся. И хрустел чипсами.

– Я… я не верю вам, – тихо сказал Рома, но его голос звучал уже не так уверенно.

Анатолий Белый вздохнул снова, но на этот раз с оттенком профессиональной усталости;

– А и не надо. Я и сам своим глазам не верю. Эта болячка нас уже полгода терзает, а мы про неё толком ничего не знаем, даже названия не дали. Ничего беды не предвещает. Идёт человек, ну, вот, скажем, как ты, в кафетерий и бац! Вот он уже на полу без сознания! Может, через день очнётся или через неделю, а может… А как в себя придёт, всякий бред несёт. Чего я тут только не наслушался от таких коматозников. Часто кошмары разные – ожившие покойники и всё такое…

Анатолий Белый, не переставая хрустеть чипсами, ловко щупал пульс Ромы на запястье. Его пальцы, липкие от соуса, были удивительно сильными.

– Так-так, сердцебиение чуть учащенное, но для состояния после… э-э-э… эпизода, в пределах нормы! – оптимистично констатировал он, прикладывая к Роминой груди стетоскоп. Рома брезгливо вздрогнул. – Дыши глубже! Раз, два! Отлично! Легкие чистые. Ни хрипов, ни свистов. Прямо атлет!

– Я не атлет, – сквозь зубы процедил Рома, отводя взгляд от слишком близкого, румяного лица врача. – Я хочу знать, где я нахожусь. Конкретно. Что это за место?

Белый снял стетоскоп, задумчиво почесал им подбородок.

– Ну, как тебе сказать… Это Дом. Наш Дом. И твой тоже. Или Город, если угодно. Колония, официально. У нас тут всё есть: и кафетерий, и клуб «Магнит», и теплицы… жизнь кипит! Ты, кстати, любишь в этот клуб ходить.

– Город? – Рома недоверчиво оглядел облезлую лабораторию с ее пыльными столами и жутковатыми ящиками. – Где улицы? Где люди? Где… нормальный свет?

– Обязательно! – Анатолий энергично ткнул пальцем в грудь Ромы. – И улицы, и свет, и люди… Да куда не плюнь – везде люди! В шахтах, на ферментации, в очистных. – Он хлопнул Рому по плечу, заставляя его вздрогнуть снова. – Ладно, давление померим… Так-так… Немного понижено, но ничего страшного. Витаминчиков попьёшь – и всё будет в норме.

Рому стало раздражать панибратство врача. Страх притупился и стал замещаться какой-то другой, более банальной и знакомой эмоцией. Примерно так он ощущал себя в школе, когда его вызывали к доске, а он не выучил урок.

– Мне не нужны витамины! – Рома резко одернул руку. – Мне нужно отсюда уйти. Сейчас же. Вы сказали, я могу уйти после осмотра. Осмотр закончен?

– Э-э-э, почти, почти! – Белый достал маленький фонарик. – Глазки посмотрю… Смотри на мою бровь! Не моргай! Рефлексы в норме… Зрачки реагируют… Хотя… – Он прищурился, заглядывая Роме в правый глаз. – Странный блеск. Тревожный. Нехороший. Ты сейчас случайно не видишь чего-то необычного? Странных пятен, например? Или вспышек света?

– Здесь всё странное! Ладно, мне надоел этот цирк! – Рома вскочил с кресла, отбрасывая фонарик. – Я ухожу. Немедленно. Где выход?

– Выход? – Анатолий Белый широко улыбнулся. – Выход, конечно, есть дружище! Как же без выхода? Идем, провожу! Все тебя уже заждались. – Он бережно взял Рому под локоть и радушно указал на дверь.

Они шли обратно через огромный зал с койками, мимо мерзкого тёмного пятна на полу, к той самой тяжелой металлической двери, через которую Рома вошёл в лабораторию. Но вместо того, чтобы вернуться в первый зал, Анатолий уверенно свернул в другую сторону. Всё это время он болтал не замолкая:

– Ты только без обид, что тебя сюда положили. Это не от меня зависит. Да, это крыло закрыто на ремонт! Но палаты заняты. А куда мне прикажешь коматозников класть? Я Михайлову говорю – давай их на пятый этаж. А он мне – им же всё равно, а у меня на пятом роженицы.

В конце коридора была еще одна дверь. Более простая, деревянная. Белый остановился перед ней, отпустил локоть Ромы и с театральным жестом распахнул дверь. За ней была маленькая комната: голая койка, стул, раковина и вентиляционная решётка.

– Пожалуйста! – радушно произнес Анатолий, указывая внутрь. – Комната отдыха!

Рома, почувствовав слабый толчок в спину, невольно шагнул через порог.

– Это же… – начал он, оборачиваясь.

Но было поздно. Дверь захлопнулась перед его лицом с глухим стуком. Щелкнул ключ в замке. Снаружи послышался звук задвигаемой задвижки. Рома с удивлением отметил, что Белый продолжал говорить всё с тем же раздражающим позитивным тоном – будто туристический гид рекламирует дорогой отель.

– Тут можно перевести дух перед выходом, собраться с мыслями. Чистая пижама, вода… Присядь, я сейчас…

Рома бросился к двери, яростно дергая ручку и колотя кулаками по дереву. Она не поддавалась.

– Выпустите! Немедленно! – орал он, тряся ручку. – Вы слышите?! Выпустите!

– Отдохни, дружище! – донесся из-за двери голос Анатолия Белого, все такой же ласковый и беззаботный. – Успокойся, приди в себя! Я надеялся, что ты всё-таки меня узнаешь. Но раз нет, то нужен карантин. Как бы чего не вышло. Отнесись с пониманием. Скоро загляну! Принесу чипсов! Со вкусом краба, как обещал!

Знакомство

Ночь тянулась как противная липкая смола, которая пачкает и сковывает мысли. Серые стены высасывали тепло, заставляя Рому метаться по комнате. Отчаяние, колючее и тяжелое, сменялось вспышками ярости – он бил кулаком в дверь, пока боль не заставляла остановиться. Потом накатывала апатия, и он сидел, уткнувшись лбом в колени, слушая мерный гул вентиляции за решеткой. Нервы дрожали толстой басовой струной, обещая какую-то музыкальную тему, но она всё никак не начиналась. Мысли кружились, как пойманные мухи: Аня… офис… пицца… любимый компьютер с креслом… – яркие, но бессильные воспоминания против мрака этой комнаты.

Что это за ловушка? Его похитили, накачав какими-то препаратами? Но зачем? Кому это надо? Врагов у него нет, а жизнь протекала ровно, словно большая спокойная река. Даже мечты у Ромы были самыми безобидными – новый компьютер, да поездка в отпуск. Ну, может, быть, ещё внимание Ани… Разве это повод для такой злой шутки?

К утру Рома выдохся, эмоционально сдулся. Физическая усталость пересилила гнев и отчаяние. Он провалился в беспокойный сон.

Его разбудил скрежет задвижки и щелчок замка. Рома вскочил, сердце бешено заколотилось, ожидая нового сеанса безумия. Но в дверном проеме стояла девушка.

Она была в простой серой форме, похожей на пижаму Ромы, но поверх наброшен не халат, как у Белого, а лёгкий бежевый кардиган. В руках – пластиковый поднос с чем-то дымящимся. И лицо… Рома замер, охваченный волной дежавю. Черты – форма бровей, разрез карих глаз, даже ямочка на подбородке – были Анины. Но что-то было не так. Волосы, темные и прямые, туго собраны в хвост (а Аня носила волосы распущенными). Выражение лица – сосредоточенное, озабоченное, без привычной задорной искорки. И глаза… В них была какая-то глубокая, неподдельная усталость, смешанная с тоской. Эта девушка была похожа на Аню, но всё же не она. И это сходство-не-сходство пугало больше, чем приторная весёлость Белого.

– Рома… – голос девушки дрогнул. Он звучал хрипловато, как у человека после болезни или рыданий. Она поправила поднос. – Принесла тебе поесть. Каша. – Она осторожно поставила поднос на стул. Пахло пресной овсянкой.

Рома молчал, не в силах оторвать взгляда от ее лица. Смятение охватило его с новой силой. Это она? Не она? Часть жестокой глупой игры?

– Ты… – начал он, голос хриплый. – Ты Анна?

Девушка —Анна – вздохнула, и в этом вздохе была такая искренняя горечь, что Рома невольно сжался.

– Да, Ром. Я Анна. – Она посмотрела ему прямо в глаза, и в ее взгляде не было ни капли игры, только усталое понимание его муки. – Мы… мы были вместе. До того, как ты… заболел. Упал. – Она сжала руки. – Вчера… тебя нельзя было выпускать. Поверь мне. Ты был не в себе. Говорил страшные вещи, не узнавал места… Мог и себе, и другим навредить. Анатолий… он не зря так поступил. Это для твоей же безопасности. Протокол.

– Протокол? – Рома фыркнул, но без злости, почти бессильно. – Запирать людей? И почему… почему ты похожа на нее? – Он не смог сказать «на другую».