Максим Беляков – Белая рубашка (страница 10)

– А кто же там в глубине жерла?

– О, крыса, ты обязательно туда придешь за возмездием, в этом можешь не сомневаться – а пока вернемся к нашим делам. Труп хлопнул в ладоши. Всё опять вернулось в прежнее состояние, но теперь только там, впереди в глубине тоннеля я стал слышать более отчетливо детские голоса. Как будто где-то открыли форточку, через которую дети кричали матерные выражения, до такой степени похабные, что даже труп скривился.

– Режет по ушам – согласись. А знаешь почему ты будешь здесь это слушать всегда?

– Почему? – со страхом спросил я.

– Потому что принадлежащие тебе СМИ и директора развлекательных каналов, всевозможные пидары убедили тебя однажды, что это модно, современно, и ты это одобрил. Ну да ладно, давай принимать решение! Щелчок, мигающий свет, и я снова привязанный. Сознание в каком-то жутком желеобразном состоянии. Где-то далеко едва различимы слова трупа, голова которого теперь в медицинском колпаке. Он светит в глаз фонариком, и я понимаю, где я.

– Признаюсь все же, что это лучший вариант для тебя сейчас. Прямой эфир! Вся острота возмездия в реальном времени. Что скажешь? Оставить тебя страдать в теле умирающей от горя матери Ивана?

– Нет! Нет! Я чувствую, как труп сдавил мои челюсти так сильно, что зубы прорезали щеки.

– Выбери меня! Я дольше всех тебя жду! Выбирай! Выбирай, подлая крыса! В эту секунду тяжелым боем загрохотало моё сердце. С каждым ударом стеклянные стены туннеля вокруг начали раскалываться и покрываться трещинами. Вокруг все стали выть, предвкушая расправу. У трупа появился громадный трезубец, который кто-то из-за спины вложил в его руку. Кровать пропала, а ремни на ногах, шее и теле превратились в железные кандалы.

– Помогите! Помогите! Ору в горячих тяжелых цепях.

– Начинаем акклиматизацию – взревел труп и размахнулся раскалённым до бела огромным трезубцем. Весь он превратился в одно пылающее и вырастающее в своих размерах чудовище, которое орет, целясь в моё сердце: "Это тебе за погубленных людей, нерожденных детей и внуков". Зажмуриваюсь от страха. Бездна. Небытие.

Утро началось гадко. Боль в груди, затем свет и звенящее, как после контузии пространство. Я огляделся вокруг. Это всё та же белая комната, только значительно больше. Начинаю щипать себя. Всё чувствую, даже вкус крови из разрезанных зубами щек. Ужасно болит голова и особенно затылок. Подхожу к зеркалу. Воспоминания накатывают то вспышками, то какими-то фрагментами, сменяя друг друга. Отправляюсь в туалет. Опять зеркало и моё опухшее лицо, перегар и седина. Умываюсь. Стареющие, трясущиеся с похмелья руки. Стошнило. Минута и опять унитаз. Залпом выпитая минералка и опять унитаз. Тяжёлая глубина и повисшая в воздухе правда. Нужно всё это заканчивать и вести здоровый образ жизни. Организм уже кричит мне об этом. В руках смартфон. Ищу номер Святослава. Вдруг резкая боль, будто бы копье пробило сердце, шок и темнота. Белая комната, белый стул, белый телевизор, белый холодильник, белая кровать. Душно. Во рту всё пересохло. Пытаюсь встать, но кружится голова. Я блюю прямо на пол. Пульс грохочет в висках. Ору как в тумане.

– Степан, Степан, где ты? – зову своего телохранителя, но ничего не слышу в ответ. Окно открыто. К нему! Поднимаюсь с кровати, одной ногой становлюсь в свою же блевотину. Едва не упав, подхожу к окну. Открываю. Морозный ветер, снег бьет в лицо, но я этому рад, пускай. То, что нужно. Дышу и не могу надышаться такой чистой морозной свежестью. Вдруг окно резко закрывается. Оборачиваюсь. Вижу графин с водой и два стакана. Бросаюсь и выпиваю графин залпом. Голова кружится сильнее. Ищу глазами дверь туалета. Вот отлично, она такая же белая, как и всё вокруг. Скорее туда. Открываю и вижу белоснежный унитаз, белую плитку вокруг и белоснежную туалетную бумагу. Все вокруг белое, включая небо, снег и горы за окном. Мои руки трусятся, надвигается животный страх. Я с ужасом вспоминаю, что вчера был первый день лета. Кричу во все горло, харкая:

– Где я! Чего вы хотите!

Золотые ворота

Яркий белый свет. Морщусь, делаю глубокий вдох, выдох вижу Святослава и трех медсестер рядом. Поднимаюсь с кровати и кричу: "Зеркало!" Святослав с улыбкой посмотрел на медсестру, которая в суете сначала проверила свои карманы, затем карманы стоящих рядом медсестер и, не найдя зеркало, развела руки начав нервно ходить по комнате.

– Надежда, остановись уже, – сказала Вера, – посмотри, что у тебя в кармане халата. Она достала зеркало. Стоящая рядом девушка расхохоталась. – Любовь, – продолжил Святослав и тоже расхохотался. Внезапно, я ощутил огромную силу в этом всеобщем смехе, и плавно утонул в каком-то нарастающем спокойствии. Будто я сейчас там, в глубине, в детстве, в безмятежном счастье, а вокруг меня девочки с красивыми именами Вера, Надежда, Любовь. Отлегло. Полегчало.

– Ох, Надежда, – ответила Любовь, – без Веры ты даже в собственных карманах умудрилась запутаться. Увидев зеркало в руках Веры, Надежда выдохнула с облегчением и тоже засмеялась. Я понял, что произошло. Никакого зеркала в кармане изначально ни у кого не было! У меня отвисла челюсть, и я посмотрел на Святослава. В его глазах было давно знакомое и очень древнее свечение. Так смотрит учитель на ученика, который отвечает выученный урок. Я взял зеркало из рук Веры и окончательно успокоился. Мне стало легко на душе в этой белой комнате с этими смеющимися врачами. В отражении я увидел себя, опухшего с потухшими глазами. Коричневая пижама забрызгана рвотой и жутко воняет. Штаны в моче, ноги босые и грязные. Во рту перегар.

– Итак, Пётр Иванович, у нас с вами впереди месяц, а позади сумрак. Вы сделали перевод, и мы начали процесс борьбы с вашим старением. Представлю вам моих помощниц. Это Вера, Надежда, Любовь. А это – Святослав обвел пространство белой комнаты – ваша душа. Он налил из графина на столе воду в прозрачный граненый стакан и подошел с ним к окну. Словно почуяв какой-то незримый приказ, я тоже подошел к окну, встав рядом. Завыла метель, и стекло покрылось инеем.

– Сегодня январь, и для начала нужно очистить организм от ядов. Он поднял стакан с водой, продолжая смотреть сквозь окно, и медленно начал его переворачивать. Я смотрю на струю, а она поливает маленький кактус в горшке на подоконнике. И как я его раньше не заметил?

– Для этого – продолжает Святослав, мы проведем трехдневное голодание на воде. Когда выпьете всю воду из графина, можете набрать её из крана. Уверяю вас, это самая чистая вода на всем белом свете. Стекло оттаяло, а за окном воссияло яркое солнце, заливая комнату светом.

– У вас всё получится, Пётр Иванович, – правда, Вера? В ответ девушка улыбнулась. Любовь отвела глаза в сторону, и яркое солнце утонуло в белоснежном январском небе. Святослав посмотрел на меня, а затем на Надежду, которая вздохнула и развела в сомнениях руками.

– Там, – Святослав указал на белоснежную дверь, – находится ваша библиотека, где собрано всё, что вы накопили за всю свою жизнь. Страх, жутким воспоминанием, ударил кровью во все моё тело, сердце заколотилось, и я просто опустил глаза вниз. Затем набравшись мужества открыл дверь. Огромная комната со стеллажами и книгами, в самой глубине которой была ещё одна дверь. Святослав чихнул, и клубы пыли поднялись в воздух.

– Здесь мы устроим генеральную уборку. Не советую что-либо приносить из библиотеки в белоснежную комнату. Надеюсь, вы уже это поняли. Не захламляйте душу, Пётр Иванович. Святослав подошёл к выходной двери и открыл её. Метель утихла, и белоснежная равнина засветилась в солнечных лучах. Впереди, в десяти шагах от нас, огорожено место.

– Это свалка, – сказал Святослав, – Думаю, что пора переходить на Ты. Я одобрительно кивнул. Мы подошли ближе к большой яме.

– А здесь будешь сжигать всё, что можешь сжечь. Девушки остались в комнате. Я смотрю в могучую спину Святослава и ощущаю босыми ногами не лед, ни снег, а тёплую землю, как в детстве. Он внезапно разворачивается и смотрит прямо мне в глаза, затем говорит: «Не бойся, если ты жив, то многое можно исправить, понял?». Эти слова были самыми нужными для меня именно сейчас. Так говорят родители или очень близкие, желающие тебе добра друзья. Я заплакал, зарыдал от бессилия. Боль вытекала из сердца скупыми мужскими слезами. Вспомнил ушедших из жизни мать и отца, деда, жену, бросившую меня, так и не подарившей мне детей. Зажмурился и рыдая в кулак, опустился на колени. В подавленном молчании, в этих слезах и соплях сжималась моя душа. Я ревел, а там за спиной, за белоснежной дверью, опять кто-то нервно ждал. Впереди, в этой яме, я видел могилу – свою могилу. Вдруг резко, как непослушного капризного ребенка, Святослав поднял меня за подмышки и встряхнул с громкими словами: "А ну-ка, быстро пришел в себя! Соберись! Ты не один! Это ясно!" Я шмыгнул носом, резко выдохнул и глубоко вдохнул морозный воздух. Святослав взял снег и размазал его по моему лицу.

– Некрасиво быть нытиком перед девушками.

– Да, конечно, я взял снег и умылся, растерев его по вискам и шее.

– Смотри, – сказал Святослав, кивнув куда-то за моей спиной. Я обернулся. Медленно поднимаю глаза и вижу, что по бокам стены комнаты упираются в горы, затем смотрю вверх, там следующий этаж, в котором уже два окна. Мой взгляд поднимается выше, и я вижу, что на третьем этаже уже три окна. Я насчитал восемь этажей с окнами. Последний, этаж, вообще без окон, а в его центре большое полукруглое место, где точно в своих рамках поместилось яркое солнце. Дом врезан в огромные горы, уходящие с обеих сторон за горизонт. Спрашиваю Святослава: "Неужели я в Солнечном городе?"