Максим Арх – Неправильный солдат Забабашкин (страница 4)

– Ты зачем встал?! У тебя контузия! Тебе надо меньше двигаться. Да и не видишь ты ничего. Упадёшь, разобьёшься ещё, чего доброго. Возись потом с тобой. А ну, садись на место!

– Хорошо, – не стал я ему перечить.

Мы прошли к стене и опустились на пол.

Воронцов поправил гимнастёрку, нервными движениями расчесал ладонью свои волосы и доложил о результатах разведки:

– Не видно ни хрена! Но была слышна немецкая речь. А в здание напротив приехала машина.

– А какой марки машина? – автоматом поинтересовался я, в последний момент сообразив, что в этом времени многие люди не то что иностранные марки знать не знают, но и вообще могли автомобили видеть лишь несколько раз в своей жизни.

И моё предположение визави сам подтвердил:

– Да откуда мне знать? Грузовая. Фарами осветила и заехала за угол. А потом вроде бы мотор заглушили и водитель ушёл. Да и что нам до неё? Нам всё равно идти в другую сторону. Впрочем, – он посмотрел на меня и покачал головой, – пока идти никуда не будем. Не сможешь ты идти. Пропадём.

О том, что я ещё сижу у него на шее и являюсь самой настоящей обузой, чекист тактично промолчал. Сейчас стало очевидным, что бросать меня и выбираться в одиночку он не собирается. За это я был ему благодарен.

Но то, что было актуально минуту назад, перестало таковым быть. Теперь я уже не раненый солдат, практически слепой и бесполезный в бою. Сейчас я стал боевой единицей. Бойцом, который готов идти в бой. Который готов рвать врага. Который не опозорит звание советского человека. И который по какой-то удивительной случайности стал прекрасно видеть в темноте.

Глава 2

А выход есть?

Однако рассказывать о своём феномене я Воронцову не собирался, надеясь разобраться с этим позднее. Пока же поделился своими мыслями о том, что, на мой взгляд, нам необходимо не ждать пока, как говорится, рак на горе свистнет, а предпринимать попытку вырваться прямо сейчас.

Тот внимательно меня выслушал и, похрустев костяшками пальцев, с сожалением в голосе прошептал:

– Ты полагаешь, я об этом не думал? Уж поверь, думал. Завтра немцы поутру пойдут в наступление, и мы останемся у них в глубоком тылу. Но что мы можем? Ты фактически слепой. А что я один могу сделать? Ну, застрелю немца на улице. Если повезёт, то двух или даже трёх. А дальше что? Плен? Ведь на выстрелы обязательно сбегутся, а их там видимо-невидимо. Поэтому либо застрелят, либо пленят. И то и то для нас равнозначно. И чем тогда мы с тобой сможем помочь нашим? Тем, что будем в лагере для военнопленных сидеть? Нет, это не выход. Нам идти в последний бой пока рано. Нужно хорошенько подумать, как нам отсюда выбраться живыми и ещё послужить нашей стране!

То, что мой коллега по несчастью мыслит здраво, меня порадовало, но всё же решил организовать ещё одну импровизированную проверку.

– Так уходите один. Я тут останусь. И будь что будет.

И, сказав это, я увидел, как вздрогнул, словно бы от удара, Воронцов.

Он повернулся ко мне и, поиграв скулами, сжав челюсть, сквозь зубы процедил:

– Это ты брось! Брось! Слышишь?! Я своих не бросаю! Я обещал тебя отправить в тыл и обещание своё намерен выполнить! Вместе будем выбираться! Понял?! Вместе! Как только сможешь открыть глаза, сразу и пойдём. А пока выкинь всё из головы и отдыхай – набирайся сил. Они тебе ещё понадобятся.

Обычные вроде бы слова, но как же радостно мне было их услышать! Они согрели душу и наполнили энергией всё тело. Да, ситуация у нас непростая. Да что там говорить – сложная и смертельно опасная ситуация. Но, зная, что рядом со мной находится верный боевой товарищ, который не дрогнет в сложную минуту, я верил, что мы сможем всё преодолеть и вырваться из этой ловушки.

Полностью удовлетворившись услышанным, проинформировал я коллегу по несчастью о том, что повязку я самостоятельно снял и что теперь вновь имею возможность видеть.

– Правда? А как глаза, болят? – попытался тот разглядеть мою голову.

– Терпимо, – ответил я, вновь удивившись тому факту, что прекрасно вижу в темноте.

А ведь действительно видел. И изумление что читалось в глазах лейтенанта госбезопасности, и его двухдневную щетину, и помятую гимнастёрку, и лежащую на полу винтовку «мосинку».

– Это очень хорошо. Теперь у нас появляется шанс, – обрадовался Воронцов. – Так значит, ты действительно видишь и не ослеп?

– Вполне, – коротко ответил я, не став рассказывать о том, что теперь не просто вижу, а могу по части ночного зрения составить конкуренцию сове или кошке.

– Раз так, то это другое дело. Теперь давай думать, как будем отсюда линять. Впрочем, тут и думать нечего. Нам нужно из подвала незаметно для противника выбраться на сторону, ведущую во двор. Переулками пробираться к краю города, там недалеко лесопосадка, а дальше лес начинается. Если сможем незаметно туда проскользнуть, то, считай, половину дела сделали. Вряд ли немцы в лесу сейчас есть. Впрочем, все, конечно, может быть. Но там уж как повезёт.

– Хороший план, – согласился я и, посмотрев на лежащую рядом с военным винтовку с примкнутым штыком, спросил: – Это нашего убитого часового? Сколько патронов есть?

– Пять, – ответил тот и, положив её на колени, добавил: – Я проверил.

– Это хорошо, – кивнул ему в очередной раз, забыв, что он ничего не видит, и стал с критической точки зрения рассуждать о предложении: – Товарищ лейтенант государственной безопасности, дело в том, что хотя ваш план и хорош, в нём есть существенное количество недостатков.

– Каких?

– Ну, например, вы совершенно упустили из вида тот факт, что городок полон немцев. А это значит, что, пробираясь через улицы и переулки, мы с огромной долей вероятности нарвёмся либо на патруль, либо на обычных солдат, которые вышли на улицу по своим делам, скажем, в туалет.

– Тогда что ты предлагаешь? Тут сидеть? И ждать, пока они пойдут в наступление? Так это ничего для нас не изменит. Эти уйдут, другие придут. Тем более что эту больницу немцы под своих раненых уже приспосабливают. Дальнее крыло вроде бы не пострадало, я слышал их речь через завал. Они там чего-то суетились. Знамо дело, своих раненых сюда свозить будут, медицинское оборудование-то кое-какое наверняка осталось. Вот и устроят в том крыле лечебницу. И обязательно прочешут местность до последнего чулана, немцы – они знаешь какие дотошные? Так что оставаться тут нельзя.

– Я этого и не предлагаю. Я предлагаю другое – не пробираться пешком, а захватить какой-нибудь транспорт и выбираться из города на нём.

Услышав моё крайне необычное предложение, Воронцов не смог вымолвить ни слова, а лишь открыл от изумления рот.

Я не стал спешить с деталями плана, давая ему время на осознание замысла моего дерзкого предложения.

Через пару секунд чекист вышел из ступора и прошептал:

– Ты с ума сошёл? Как мы с тобой вдвоём твой транспорт добудем? Там же немцы!

– Ясно, что не японцы, – хохотнул я и, решив больше не тянуть, рассказал детали плана.

А он, в общем-то, был прост: мы выбираемся из здания, нападаем на стоящую неподалёку машину и уезжаем.

– Да ты сумасшедший! Немцы же нас увидят! – крутя пальцем у виска, обалдевал тот.

– Ну и пусть видят.

– Но они начнут стрелять! И нас убьют!

– С чего бы? Я имею в виду – с чего бы им по нам начинать стрелять? Зачем им это? Город их. Любая машина, которая едет, автоматически считается тоже их. Ну а если уж остановят, то вы сами сказали, у нас есть пять патронов.

– Ишь какой боевой! Думаешь, так легко в человека стрелять?

– Думаю, что в человека стрелять – тяжело. А вот во врага – легко, – отрезал я.

Тот посопел, а потом раздражённо произнёс:

– Да нечего спорить! Всё равно не подходит твоя идея! Я водить не умею, так что, считай, наше дело – керосин.

– И совсем не керосин. Я умею водить. Я и поведу.

– Это где же ты научился?

– Думаю, что в ОСОАВИАХИМ.

– Вспомнил?

– Нет, – помотал я головой. – Вспомнил только, что водить умею. И как скорости переключать, знаю. А где я мог этому научиться? Только в Обществе содействия обороне, авиационному и химическому строительству. Вот и сказал.

– Правильно. И нормы ГТО сдавал.

– Готов к труду и обороне, – тут же расшифровал я и добавил: – Вспоминается наш комсомольский лозунг: «Каждому комсомольцу – военную специальность».

– Так оно и есть, – согласился Воронцов.

Он явно хотел было ещё что-то сказать, но устало опустил руки и надолго замолчал.

Вновь дал ему время подумать и после минуты тишины произнёс, подведя его к нужной мысли:

– Одним словом, машину я вести могу. Осталось только её добыть, но, как мы видим, с этим нам повезло. Грузовик стоит недалеко. А водитель ушёл. Лучше варианта не найти.

– Но почему не пешком-то? Ведь проще же на своих двоих! Зачем связываться с техникой?!

– А затем, что, посуди сам, пробираясь по кустам и дворам, мы с очень большой долей вероятности будем обнаружены и уничтожены, – как-то незаметно перешёл я на «ты». – Поэтому этот вариант выхода из города отпадает. Остаётся один – выбираться прямо сейчас, причём на виду у немцев. Выход из города с помощью автотранспорта – самый лучший вариант из всех возможных. Повторяю, они никогда и ни за что не подумают, что тут, среди их боевых порядков, на их же машине разъезжают красноармейцы.

– Хорошо, пусть так – не подумают. А если в машине ключей нет?