Максим Арх – Неправильный красноармеец Забабашкин (страница 45)

— Зорькин Иван Михайлович — это его настоящие фамилия, имя, отчество. Он служил на границе. При отступлении под Минском попал в плен. Сразу же согласился сотрудничать. После трёх недель обучения и накачки был перекинут сюда. Вместе с такими же предателями, как и он, помогал немцам брать Новгород. Получил задание внедряться в ряды наших отступающих войск, сеять панику и устраивать диверсии. После того, как немцы захватили Троекуровск, диверсанты через договорённое время, через определённый квадрат должны были уходить дальше на восток, сливаться с нашими частями и везде чинить всевозможные вредительские поступки. Когда мы с тобой прорывались из того города через поле, как раз там же пробирался Зорькин и уничтоженный тобой на реке Якименков. Они ползли с той стороны от оврага, которую бронетранспортёр, что ты впоследствии уничтожил, не обстреливал. На мой вопрос: почему Якименков выдал себя, напав на меня, Зорькин ответил, что точно не знает. Но предполагает, что тот хотел спасти нами пленённого немецкого офицера и портфель с бумагами. На мой вопрос: видел ли Зорькин Якименкова ранее, до того, как они встретились в поле, Зорькин ответил, что, да, видел, но близко с ним знаком не был. Также диверсант сказал, что среди наших бойцов никого из своей группы предателей он не видел. Но заверил, что если у него будет время, то он постарается ещё вспомнить много полезного для нас. Сейчас с ним продолжает работать Горшков. Но он ещё зелёный пацан совсем, много чего не знает, поэтому ждёт меня. Так что вот такие вот дела, Алёша.

— Н-да, — тяжело вздохнул я. После услышанного мне стало всё понятно. Сволочь пыталась внедриться в наши ряды и затем пакостить исподтишка. — Действительно, дела… Кстати, а ты не отдал приказ проверить обувь у наших бойцов? Вдруг через эти же самые гвозди мы и других диверсантов сможем обнаружить?

— Отдал, конечно, первым делом. Но проблема в том, что у большинства оставшихся в строю красноармейцев на ногах новая обувь — не сапоги, а ботинки с обмотками. Их выдавали всем нуждающимся со склада дивизии. Сам понимаешь, после длительного отступления у большинства обувь пришла в негодность. Вот многие и получили. Сейчас через это уже никого не найдёшь. Из живых четверо солдат, кроме Зорькина, в сапоги обуты. У всех нормальные, круглые гвозди.

— Подожди, а Садовский? Как у него с обувью? Мы же его вместе с Зорькиным тогда подобрали.

— Он одет в новые ботинки. Установить, какая обувь была у него ранее, невозможно. Вся обувь вместе с другими обносками складирована в тюки и находится на одном из железнодорожных складов. Смысла рыться в ней сейчас нет. Как нет на это людей и времени.

— Людей, — покачал я головой: — Много погибло?

— По сравнению с противником — нет. Но для нас даже один человек на счету, а погибло тридцать три.

— Так значит, нас осталась сотня.

— Что-то около того, — вздохнул Воронцов, поднимаясь.

— Подожди, — остановил его я. — А Апраксин? У него с обувью что?

— Он тяжелораненый. Сейчас без обуви лежит. Что у него на ногах раньше было, неизвестно. Да к тому же, с ним мы познакомились в госпитале, а не в поле.

— Точно. Тогда с этим всё ясно, — кивнул я и перешёл к другой теме: — Кстати, товарищ Воронцов, тут вот какая мысль в голову пришла. А что, если сегодня, чуть позже, когда стемнеет, мы проберёмся к колонне, подыщем неразбитую технику и угоним её к нам? Думаю, что пара-другая танков нам в обороне не помешает. Закопаем их, оставив одни башни и, будем использовать как бронированную артиллерию. А?

— Отличная идея, Лёша, которая, к слову сказать, не только одному тебе пришла в голову. Именно сейчас об этом кумекают в штабе. Думаю, вскоре будет собрана группа, в которую будут включены разведчики и механики. Они-то и займутся трофеями.

— И меня включите. Я тоже пойду!

— Ты? Да куда тебе? Весь израненный. На ногах еле держишься. Лицо всё ободрано и перевязано.

— А я говорю: пойду! Ведь ты же знаешь, что я хорошо в темноте вижу. По любому пригожусь. Да хотя бы с винтовкой прикрывать трофейную бригаду буду.

Воронцов чуть подумал, затушил папиросу и, поднимаясь, сказал:

— Хорошо. Доложу о твоей просьбе командованию. А сейчас мне пора идти. Сейчас вновь допрос полковника проводить будем. А ты отдыхай и набирайся сил, пока есть время. Если будет принято решение по проведению операции по технике, и тебя решат включить в состав, то тебя известят. Будь здоров!

У меня к нему, в общем-то, было ещё несколько вопросов по Зорькину, но поговорить о них я решил чуть позже, когда диверсант ещё поделится информацией. А в том, что это произойдёт, я ни капли не сомневался. Он враг — самый настоящий враг. И сейчас, когда идёт война, с ним никто долго церемониться не будет. Допросят как надо, и тот на все вопросы обязательно ответит.

Пожал руку Воронцову и сказал, что посижу ещё немного на лавочке. Он кивнул и ушёл. А я, глядя на зелёную липу, с каким-то отрешением от всего, стал думать о несправедливости жизни.

«Вот как так получается — ребята снайперы погибли, много других наших бойцов, что держали оборону, сложили головы, часть разведчиков Лосева погибла, а вот такая вот сволочь, как этот Зорькин, жив и помирать совсем не стремится. Наверняка сейчас выторговывает себе жизнь, обещая, что если его не расстреляют, то он обязательно вспомнит что-нибудь ценное для нашей стороны. Как крыса, которая готова на всё, на любую подлость, на любое предательство, низость и мерзость, только бы спасти свою никчёмную жизнь. Сволочь! Мерзкая гадость, вот и всё».

Мысли были грустные. Сейчас мне очень хотелось бы выкинуть всё это из головы и забыться сном. Но дело в том, что события, связанные с этим диверсантом, взбудоражили меня, и я знал, что ещё долго не смогу заснуть.

— Да и как тут заснуть, ёлки-палки-моталки, когда этот гул, несущийся со всех сторон, буквально впивается в голову, — пробурчал я себе под нос я и тут осёкся: — Гул⁈

А этот самый гул уже давно превратился в вой и рёв. Рёв бесчисленного количества немецких бомбардировщиков, которые стали сбрасывать бомбы на город.

«Воздух!» — запоздало раздался крик вдали.

А уже через секунду раздались первые взрывы достигших земли бомб.

«Бабах!» «Бабах!» «Бабах!»

«Воздух!» — крича, метались люди.

Красноармейцы, раненые, санитары, врачи, казалось, что никто из них не знает, что им делать во время бомбардировки.

«Серьёзная недоработка. А ведь время было, чтобы как следует подготовиться», — пожурил я командиров, а сам подбежал к часовому и, выхватив у стоящего в непонимании бойца винтовку, крикнул:

— Дай на минутку.

Сразу прицелился и, выстрелив, поразил ближайший бомбардировщик, который был один из полусотни или даже более.

К моему удивлению, охраняющий госпиталь из ступора вышел практически сразу, и второй самолёт я сбить не успел.

— А ну, верни личное оружие! — заревел он, вцепившись в винтовку, при этом пытаясь ногой оттолкнуть меня.

— Да погоди ты, — старался удержать её я. — Мне она ненадолго нужна. Самолёты посбиваю и отдам.

Но часовой ни в какую мои аргументы принимать не хотел, а всё твердил одно и то же, как глухарь на току:

— Немедленно отпусти личное оружие!

Я уже пожалел, что не вырубил его сразу. Но сейчас бить своего красноармейца было совершенно идиотским решением.

Однако уже через пару взрывов я принял решение, что буду вынужден это сделать, потому что бомбардировщики висели прямо над головой.

И я с силой ударил часовому по ноге в область голени, после чего, воспользовавшись моментом, что хват ослаб, вырвал винтовку, и сразу же найдя удобную цель, выстрелил.

Винт немецкого самолёта прекратил вращение, заклинив, и многотонная машина, войдя в штопор, устремилась к земле.

«Бубух!» — раздался невдалеке взрыв топливных баков и остатков боекомплекта уничтоженной машины врага.

Увидев краем глаза, что часовой нашёл на земле булыжник и пытается встать, чтобы меня им приголубить, крикнул:

— Успокойся, твою ж так! Ты же видишь, что винтовка мне нужней. Видишь же, что я самолёты сбиваю!

— А ну, отдай оружие! — крикнул он и швырнул камень в меня.

Я, в это время уже прицелившись, нажимал на спусковой крючок, поэтому, чудом увернувшись, в самолет, разумеется, не попал.

— Ты чего, охренел, что ль⁈ Туда кидать надо, — я показал в небо, — а не в меня!!

— Ты арестован! Отдай винтовку и подними руки вверх! — продолжил он свое, опустив голову и явно взглядом ища очередной предмет, который можно в меня бросить.

— Да подожди ты, сейчас я этих гадов перещёлкаю и тебе винтовку верну в целости и сохранности.

— А я сказал: отдай сейчас, — явно радостно крикнул боец.

И подбежал к стене больницы, возле которой, кроме лопат и граблей, стоял ещё и железный лом.

Вот его-то часовой в руки и схватил.

— Последний раз говорю: отдай, а то хуже будет.

Лом! Не просто лом, а именно — лом!! Это были уже не шутки. Получить такой вот дурой, например, удар по спине, это в лучшем случае означает остаться инвалидом на всю жизнь. Ну, а про получение удара по голове можно вообще не говорить — смерть, быстрая и без мучений.

В красноармейца стрелять я не собирался, но что мне нужно было предпринять в такой ситуации, я даже не знал. И, что было плохо, времени на обдумывание у меня практически не было. Потому что часовой, перейдя от слов к делу, пошёл в атаку. И выкрикнув боевое: «Ура!», задрав лом над головой, уже нёсся ко мне «на всех парах».