Максим Арх – Неправильный красноармеец Забабашкин (страница 42)

Тот меня тут же перебил:

— Я тебе не товарищ. Обращайся ко мне — гражданин начальник.

Сейчас мне нужно было прояснить ситуацию, поэтому на его колкости-заходы я внимания обращать не стал, а спросил со всей почтительностью:

— Горшков, ты что, головой, что ль, тронулся? Что за предъявы? Блин, ты чего, правда думаешь, что я перешёл на сторону противника и сразу же форму его надел? Ты это серьёзно? Это же бред.

— Следствие разберётся, как так получилось, что ты в немецкой форме оказался.

— А я объясню следствию, как так вышло. Но сначала скажу, что я вижу, что ты сам не веришь в то, что сейчас говоришь. Я знаю, что ты знаешь, что я не предатель. Прости за тавтологию.

— Это с чего ты взял? — хмыкнул тот.

— А с того! Если бы вы, и вправду, думали, что я враг, то не положили бы в одну палату с обычными красноармейцами. В камере бы содержали.

— Угадал, — улыбнулся он и показал на двух, что стояли у дверей: — Но я на всякий случай всё же не оставил тебя без опеки. А приставил охрану, — потом вновь посмотрел на меня. — Но ты прав, органы пока не верят в то, что ты предатель. Но, — он мне погрозил пальцем, — органам нужно полное и правдивое объяснение. Органы должны знать всё!

— Не вопрос. Раз должны, то обязательно всё органам расскажу и скрывать ничего не буду, ибо нечего мне скрывать, я ничего плохого не совершил. Наоборот, много полезных дел сделал.

— Я слушаю, — сказал тот, достав из планшета несколько листов и карандаш.

— Так вот, уважаемые органы, попробуйте вникнуть в услышанное. Вы предполагаете, что я перешёл на сторону врага? Но, товарищ Горшков, скажи честно, часто так бывает, чтобы переходящие на сторону врага, возвращались с трофеем в виде немецкого полковника и Маньки? — и на всякий случай уточнил: — Это лошадь. — Потом понял, что мои слова опять всё запутывают и спросил: — Вы, я надеюсь, их поймали? Имейте в виду, полковник это не просто полковник, а явно при делах. Он был мной взят у артиллерийской батареи, когда приехал на неё с инспекцией. Так что, наверняка, он должен много знать.

— Гм, — задумался следователь, поправил фуражку и спросил: — Ты хочешь сказать, что это настоящий полковник?

— А какой ещё-то? Не игрушечный же. Разумеется — настоящий.

— И откуда ты его взял, очень интересно было бы узнать? Насколько я теперь знаю, на той позиции, которую ты оставил, никаких полковников Вермахта не было и уж тем более артиллерийских батарей. Или ты хочешь сказать, что этот полковник шёл вместе с немецкими пехотинцами в атаку, и ты его захватил?

— Не совсем так. Но то, что я его захватил — это правда. А вот захватил я его не в лесопосадке, а у гаубичной батареи, о которой говорил ранее.

— Немецкой? — уточнил следователь и сел на табурет, что стоял рядом.

Я это воспринял как добрый знак и сказал:

— Конечно, немецкой. Насколько я знаю, у нас гаубиц нет.

— Но как ты туда попал? Зачем? И почему на тебе немецкая форма?

— Так без неё я вряд ли бы сумел бы туда пробраться.

— А кто тебе приказал туда пробираться? Зачем ты туда ходил?

— Никто не приказал, — пожал я ноющими плечами. — Я просто пошёл туда и уговорил артиллеристов стрелять не по нам, а по своим.

— Как уговорил?

— Разумеется, добрым словом. Ведь их было больше чем меня, и угрожать пистолетом я им не мог.

Горшков поморщился.

— Что за глупость? Ты хочешь сказать, что немцы начали стрелять по танкам, потому что послушали тебя?

— А по какой ещё причине они сосредоточили огонь по колоннам? Просто так? Из любопытства, что будет, если боеприпас израсходовать, стреляя не по советским войскам, а по своим? — хохотнул я, хотя мой смешок прозвучал скорее как какое-то кряканье. — Я им сказал стрелять, куда надо. И им, и миномётчикам, — потом чуть подумал и всё же ради правды и истины добавил: — Правда, мне в этом помогал один Фриц.

— Что за фриц? Как долго ты его знал? Где и при каких обстоятельствах вы с ним впервые познакомились. Кто ещё был с вами в сговоре? — тут же завёлся мамлей.

— Да погоди ты тараторить, — перебил я его. — Давай по порядку свои вопросы задавай. А то и так голова болит, а ты ещё не пойми что спрашиваешь. Да и вообще, ты не ту мне методичку стал озвучивать. Ты что, забыл, что органы меня врагом не считают? Так что не надо спрашивать про подельников.

— Гм, ну да. Ладно, говори дальше.

— А дальше давай так: один вопрос — один ответ. Впрочем, — тут мне в голову пришла мысль, — давай лучше по-другому сделаем. Я сейчас глотну воды и всё подробно тебе расскажу. И ты мои слова запиши на бумаге, чтобы не забыть. И если, после услышанного, у тебя ещё возникнут ко мне какие-нибудь вопросы, то ты мне их задашь, а я отвечу. Идёт?

Горшков был не против. Мне дали стакан воды и я, утолив жажду, почесал перемотанной рукой на перемотанной бинтами голове перемотанную щёку, и начал повествование:

— Записывай. После того, как в результате наступления немецкой пехоты в лесополосе остался один и был окружён, я понял, что действовать мне нужно, исходя из быстро меняющейся обстановки. И первым делом я…

Мой рассказ занял не более десяти минут. Никаких особых красок я в повествование не вносил, а сыпал только голыми цифрами и не менее голыми фактами.

Но, тем не менее, рассказывал я о своём рейде довольно подробно. Это стало понятно по тому, что обалдевший от услышанного Горшков, покосившись на своих подчиненных, которые тоже обалдели от эпичности моего повествования, по окончании рассказа задал мне всего один вопрос:

— Это что, это всё правда?

И когда я на этот вопрос утвердительно ответил, то тот немедленно вскочил и, выбежав из палаты, удалился звонить командирам.

И, нужно сказать, их пришествие не заставило себя долго ждать. Минут через пятнадцать в палату вломился весь командный состав: Неверовский, Селиванов, Лосев и Воронцов.

— Ай да парень! Ай да герой! — закричал комдив Неверовский, быстрым шагом подойдя к моей кровати.

— Герой! — аккуратно присоединился к хвалебным речам замкомдив подполковник Селиванов. — Я знал, что его так просто не взять! Орёл!

— Точно! Орёл, Забабашкин! Орёл!! — вторил ему командир разведки майор Лосев. — Так немца пощипать, что аж пух полетел во все стороны! Молодец!

— Молодец, Лёшка! Молодец, чертяка! Вся грудь и спина у тебя в орденах и медалях будет! Это ж надо такое устроить фашисту, да почти в одиночку⁈ Это ж надо такое учудить⁈ И вернуться не одному, а с целым полковником Вермахта! Да только за это тебя ещё одной звездой Героя награждать можно! — продолжил кричать комдив на весь госпиталь и, как бы призывая в свидетели, показывая на меня вытянувшимся по струнке раненым, добавил: — Вы видели? Видели, что он сделал? Так помните: он всех нас спас!

Кричали они долго, не стесняясь повышенного тона, не переставая благодарить за разгром немцев и обещая, как только мы выйдем из окружения, наградить меня всеми орденами, что есть в стране. На этот раз, вероятно, из человеческого сострадания, обнимать и прижимать к себе они моё перемотанное бинтами тело не решались, но нет-нет, кто-то из них, да стукал меня по плечу, по руке или ноге. Боль, конечно, от таких похлопываний была, но все же её можно было называть приятной, ведь этими самыми постукиваниями они говорили, что обвинение меня в предательстве полностью снято.

«А вообще, обидно было бы, если бы я, например, по какой-то причине не смог бы доказать свою невиновность, — думал я, стараясь придать своей гримасе боли подобие улыбки. — Столько хороших и полезных дел сделал, стольких фрицев уничтожил, техники пожёг, а в благодарность была бы пуля в лоб. Вот уж воистину было бы обидно. Судьба — непредсказуемая штука».

Глава 24

Прощение и прощание

После того, как от огромного числа комплиментов я пришёл в себя, поинтересовался ещё раз судьбой бойцов, которые были со мной в засаде:

— Товарищи командиры, я уже понял, что те ребята, что были в западной части лесополосы, погибли. А что с теми, кто был на востоке?

— Вторая снайперская пара тоже погибла. А вот Зорькин, — сказал комдив, а я навострил уши, вспомнив про предателя, — он по твоему приказу отошёл, но при отходе получил ранение. Сейчас находится на лечении.

— Ах, вот оно как, значит, по приказу отступил, но поранился, — кивнул я себе.

— Да, повезло парню!

— Очень.

Неверовский участливо вздохнул, а потом вновь стал расспрашивать меня о моих приключениях, уточняя то один эпизод, то другой.

Там можно было легко запутаться, поэтому я решил занять немного времени у командного состава и рассказал всю историю с самого начала, повторив всё то, что ранее говорил Горшкову.

Правда, рассказывая всё это, я думал только об одном: «Как бы поскорее мне отделаться от излишней заботы командования и переговорить с Зорькиным, что называется, тет-а-тет».

Через двадцать минут командиры ушли, пообещав, что завтра меня навестят. Я поблагодарил их и негромко попросил Воронцова остаться на минутку. Тот сказал Неверовскому, что догонит, и вопросительно посмотрел на меня.

— Товарищ Воронцов, скажи, а как вы в той лесополосе оказались? Что вы там столь малыми силами делали? — задал я интересующий меня вопрос.

— Так нет больших сил-то у нас, — хмыкнул он. — Вот и пошли тело твоё искать с теми, кто мог. Я, Садовский, Зорькин и пара бойцов НКВД. Шли аккуратно, боялись на немцев нарваться. Но оказалось, что они те, кто не погиб, все ушли, забрав с собой раненых.