Максим Арх – Неправильный красноармеец Забабашкин (страница 39)

— Нет, господин полковник, никто не уцелел. Русский их тоже всех убил.

— Всех? Как такое возможно⁈ — отпустил меня молодой офицер.

— Если воздействовать на организм человека летящим с большой скоростью свинцом, то очень даже возможно, — пояснил я. И пока они стали осмысливать сказанное, я согнулся в притворном кашле а, через секунду вытащив из-под плаща два пистолета, добавил: — Например, такие фокусы умеют делать вот такие вот штуковины.

Стреляя с двух рук, я, конечно, немного рисковал, потому что до этого никогда мне так стрелять не доводилось. Но сейчас я чувствовал, что смогу это сделать. Превозмогая адскую боль, в мгновение ока сфокусировал взгляд на целях и, разведя обе руки в разные стороны, одновременно нажал на спусковые крючки.

«Бах!» — выстрелили оба пистолета.

Этим дуплетом были ликвидированы два солдата охраны. Их тела только падали на землю, а я уже навёл стволы на двух других немцев.

«Бах!» — вновь прозвучал сдвоенный выстрел, который унёс жизни водителя и оберст-лейтенанта.

— Нет! — наконец пришёл в себя полковник и потянулся к кобуре.

— Вот именно, что — нет! — крикнул я и с разворота ударил ему ногой в голову, проведя прием, называемый в карате «Ushiro Ura Mawashi Geri» или в простонародье «вертушка».

Вложил в удар я почти все силы, поэтому после его проведения на землю мы с офицером упали вместе. Я от того, что не удержался на ногах потеряв равновесие, а он, потому что потерял сознание. К счастью, немец был одет в фуражку, а не в шлем, поэтому моего удара ему хватило за глаза. Получив в голову, он мгновенно обмяк и, упав в лужу, затих, пуская пузыри.

Видя, что тот может захлебнуться, подполз к нему, вытащил его лицо из воды и перевернул на спину. Затем постучал по щекам и, видя, что тот жив, свалился рядом с ним на землю, чтобы дать себе одну минуту отдыха.

Мне нужно было время, чтобы успокоиться, остановить мандраж и собраться с силами. Но, разумеется, в данной ситуации, когда полковника и его свиты могли хватиться в любую секунду, любое промедление было сродни самоубийству. А потому, эту минуту я решил использовать с пользой для дела.

Поднялся, подошёл к лошади, достал из ранца бинты, перевернул немца, уложил его на живот, вставил в рот кляп из ткани и, сняв с пленного ремень и оружие, связал ему ноги вместе и руки, плотно примотав их телу. Затем, чтобы то не брыкался, отвесил ему не большого «леща», постоял с секунду, собираясь с мыслями и рванув его вверх, закинул вначале себе на плечо, а потом перекинул на Маньку.

Это было тяжело. Очень, очень тяжело. Но я смог это сделать. Тело полковника с успехом, словно седло, было перекинуто через лошадь и я, чуть отдышавшись, достав веревку, приступил к фиксации этого самого тела на транспортном средстве.

Пока привязывал, вспомнил о Фрице, которого я тоже постоянно заматывал то бинтами, то верёвками. В голове вспыхнула мысль: «Одно пленение уже закончилось смертью пленного. Так стоит ли мучиться с этим полковником? Может быть проще его отправить в преисподнюю прямо здесь и сейчас, чем с ним возиться, зная, что живым его будет эвакуировать отсюда тяжело, если вообще возможно⁈»

Но я от неё отмахнулся, напомнив себе что полковник, это не ефрейтор, а величина. Что именно за «фрукт» мне попался я, конечно же, не знал. Но судя по петлицам и потому, что в сопровождающих у него был оберст-лейтенант, это была довольно жирная шишка.

«А раз так, то если будет возможность его привести к нам и допросить, то думаю, это нам будет только на руку. Раз уж от майора был толк, и мы получили важную информацию, то уж от полковника и подавно. Во всяком случае, пока он мне обузой не является, а значит будет пленным. Привязал я его к Маньке всё. Так что лично мне он не мешает. А раз в дальнейшем он может быть полезен, то мой долг попробовать его доставить к нам в относительной целостности и сохранности», — сказал я себе, продолжая вязать узлы.

Это заняло ещё пару минут, по окончании которых новый пленный был надёжно замотан и готов к транспортировке.

Отвёл Маньку подальше, привязал её к дереву и стал обходить пушки. Поочередно подходя к каждой из них, я вначале разбивал оптику, а затем закидывал гранату в ствол и отбегал.

Как и ожидалось, после таких процедур каждая гаубица полностью выходила из строя.

Закончив с последней пушкой, отвязал Маньку, подвёл её к одной из двоящихся гаубиц, не отпуская уздечку залез на дымящеюся станину, а уже оттуда на спину. Лошадь немного в этот момент дёрнулось и так получилось, что связанный полковник оказался не передо мной, а за мной.

«Ну да не беда. Какая разница ему как ехать?» — логично отметил я и вслух по-русски произнёс:

— Пошла, родимая.

Моё появление у берега реки осталось для врага практически не замеченным. И всё потому, что путь мой лежал не через Троекуровск, а сразу же на прямую через поле.

Да, с одной стороны, мой силуэт всадника был хорошо виден со всех сторон. Но с другой стороны, сейчас немцам было совершенно не до этого.

Разбитые войска откатывались назад на исходные позиции. До нас ли с лошадью им было?

Мало ли кто это едет?

«Может быть разведчик?» «Может быть вестовой?» «Может быть связной?» — наверняка, думали те, кто обращал на меня внимание. Но вряд ли такие мысли задерживались у них в головах надолго. Сейчас у них были другие заботы: крики, стоны, грязь и огонь.

Уверен, что ни в одну немецкую голову в данный момент не могло прийти, что это никакой не связист едет, а после похода по их тылам на коне возвращается диверсант Забабашкин.

А потому мы втроём: я, полковник и лошадь, довольно быстро и беспрепятственно достигли берега.

И сейчас передо мной встал вопрос: «Как мне лучше переправиться самому, и переправить пленного?»

В том, что лошадь сможет переправиться и без моей подсказки, я не сомневался. Ведь как-то же она попала на немецкий берег.

«А значит, плавать умеет и воды не боится, — сделал логичное заключение я и продолжил анализировать: — Я тоже, в общем-то, плавать могу. И хотя я сейчас слаб, но преодолеть небольшую водную преграду, сумею. А вот как мне переправить полковника и при этом не утопить, об этом надо серьёзно подумать. Пока на ум приходило два варианта. Первый — сделать не большой плот или найти бревно. Привязать немца и перевезти. Ну и второй вариант — развязать полковника и заставить его плыть. А если он не умеет это делать, переправлять его, держа за шею носом и ртом вверх, как я несколько дней назад переправлял пленного майора. Опасно конечно, ведь тот, оказавшись без пут, может начать сопротивление. Но другого варианта у меня попросту нет. Буду пробовать что-то из того, что смог придумать. И начну, разумеется, с поиска дерева, ибо вариант переправки пленного на другой берег на бревне, самый простой, действенный и безопасный».

Но я даже подходящей деревяшки не успел высмотреть, как нависшая проблема переправы решилась сама собой. А точнее сказать, её решила лошадь. Она прошла по пляжу с десяток метров, а затем вошла в воду и вместе с нами перешла реку. Причём именно перешла, а не переплыла.

Из этого можно было сделать два вывода. Первый — немцы не все броды обнаружили и охраняют. И второй — лошадь, скорее всего, именно здесь и переправлялась ранее, раз уж так быстро дорогу домой нашла.

В любом случае такое простое решение проблемы было очень радостным. Теперь не нужно было заморачиваться со способом переправы, а просто с километр проскакать вперёд по прямой и оказаться у лесополосы, в которой совсем недавно была моя позиция. Ну а уже оттуда было рукой подать до наших позиций на окраине Новска.

В том, что в лесополосе немцев нет, я почти не сомневался. Мы с артиллеристами и миномётчиками не плохо поработали в этом направлении и существенно проредили ряды пытающихся тут закрепиться. К тому же, как я заметил, немцы постоянно посылали в воздух красные ракеты, которые, как я понял, обозначали отступление всех войск.

Да по-другому и быть не могло. Ну не могли они наступать после того, что я с покойными с ними сделал. Ведь их войска были буквально уничтожены и полностью разбиты. Ну, о каком наступлении сейчас могла идти речь⁈

В своих прогнозах я не ошибся. До меня действительно никому не было дела.

Как только мы поднялись по обрыву, я крикнул Маньке: — Пошла! Пошла! Галопом скачи! Но, родимая! Скачи!

И к моему удивлению она достаточно резво прибавила ход.

Подозревая, что так на неё подействовали последние слова повторил:

— Скачи! Скачи, родимая. Быстрее! Сильнее!

Нужно сказать, Манька действительно поскакала, что было крайне неожиданно для лошади, которая была в буквальном смысле слова — рабочей лошадкой.

Во время скачки, на всякий случай держа в руках винтовку, и иногда придерживая и подтягивая болтающегося позади полковника, я посматривал по сторонам.

Всеобщая паника, творящаяся возле колонн, не оставляли сомнения в том, что немцам моя скачка совершенно «до фонаря». Они были заняты собой. Они ползли, они шли, они кого-то искали и что-то кричали, неровными порядками отступая к Троекуровску. Искореженные, объятые пламенем и дымом машины, бронетранспортеры и танки предавали полю боя вид полного и окончательного разгрома.

«И действительно, ну кому в такое время будет до мчащегося на всех парах всадника?» — спросил себя я въезжая в лесополосу.