Максим Акимов – Женщины Гоголя и его искушения (страница 65)

В юные годы у него не было возможности пресытиться дворянством и аристократизмом. Гоголь этого не «наелся». И Гоголю, как человеку, имевшему свои слабости, всё же хотелось вкусить желанное в полной мере, ощутив себя истинным аристократом (заслужившим к тому же исключительную Высоту).

Быть может, если бы Гоголь родился под таким гербом и в таком статусе, в котором появился на свет Лев Толстой или тот же Бакунин – наследник одной из самых знатных фамилий, то, возможно, и Гоголю удалось бы спокойно и без пафоса вести разговор о полезности или бесполезности сохранения страт в обществе и сословных перегородок. Но Гоголь с детства вынужден был пройти через тот опыт, который сформировал в гоголевском сознании мечту о попадании в высшую страту.

Особая ирония судьбы присутствует в том, что в России, да и не только в ней одной, борцами за отмену дворянских привилегий и первыми революционерами зачастую становились именно Бакунины, то есть аристократы, которые распробовали дворянскую участь с детства и не думали дорожить ею, начав презирать светский круг, в то время как Щепкин, скажем, не имел в себе революционных идей, а ведь родился-то крепостным! И хотя, разумеется, дворянское происхождение революционеров – не универсальное правило, и чем дальше, тем больше в потоке революционаризма появлялось много разных людей разного происхождения, однако во времена Щепкина, как не покажется странным, роли были распределены так, что некоторые представители высшей знати (выросшие подчас в «золотой клетке») желали устранить сословные перегородки, упразднить такие вещи, как дворянский класс и царственность знати, ну а те люди, которым с детства не суждено было вкусить долю высшего аристократа, продолжали мечтать о ней, порой доходя в этом до страстности.

Так вот Гоголь, удивительно это или нет, хотел иметь отношение именно к великосветскому кругу дворян, а не к бунтарскому.

Будучи живым человеком, а не только гением, он, на беду свою, мечтал об исключительности, жаждал осуществить одно из своих заветных желаний – добиться превосходства над теми, кто сомневался в высокородной сущности гоголевского происхождения. Но судьба отчего-то поступила с Гоголем очень коварно, ведь она всё-таки вознесла его, высоко вознесла, взяв с периферии жизненного круга, нарочно и лихо вскружила ему голову, затуманила на крутом вираже великого успеха, а потом вдруг уронила гоголевскую жизнь, вот так, прямо наземь, безо всякой соломки. А вдобавок ко всему безжалостно явила всем наблюдателям неприглядность страстного стремления к аристократизму и исключительности.

Однако самое жестокое в том эксперименте, который судьба осуществила над Гоголем, состоит в том, что классик наш так никогда и не сумел освободиться от иллюзий того «хрустального замка», той аристократической сказки, которые, несмотря ни на что (даже несмотря на крушение «выбранной» крепости), продолжали упрямо властвовать в сознании Гоголя. И в какой-то момент, в роковой момент, Гоголь всё же сделает шаг навстречу принцессе, которая должна будет помочь в создании новой главы этой сказки. Но окажется, однако, что таких чудес и сказок таких не бывает, не случается так, чтобы принцесса вышла замуж за внука полкового писаря. Принцессам так не полагается. И вот Гоголь, которому окончательно и бесповоротно откажут в «великокняжеском статусе», останется один, навсегда один, так не получив шанса создать семью, увидеть рядом с собой спутницу жизни.

Об этом жестоком, но, увы, ключевом моменте гоголевской биографии мы будем подробно говорить уже скоро, и, пожалуй, не так-то всё просто и одномерно будет выглядеть, как могло показаться из предыдущих абзацев данной главы (ведь будет кое-что, осложняющее всю картину и её смыслы). Но сейчас нам необходимо продолжить разговор о последствиях «выбранной катастрофы» и по-особому взглянуть на её смыслы, на её содержательную составляющую, отбросив категоричность и призвав максимум объективности. Картина должна быть целостной, поскольку всё то, что творилось с Гоголем, и особенно – ближе к финалу его жизни, имело несколько измерений, да к тому же удивительным образом вписано в русскую реальность, порой странно вписано, до сих пор затрагивая актуальные темы. Таков уж он стался наш Гоголь. Другого Гоголя у нас нет.

Глава шестнадцатая. После катастрофы

После катастрофы, которой явилась реакция русского общества на «Выбранные места из переписки с друзьями», Гоголь никак не мог прийти в себя, не мог понять: чего же такое произошло, в конце-то концов? Пытался оправдываться перед Россией – дело не клеилось, пытался найти ошибки – опять не получалось ничего, ведь для того, чтобы действительно докопаться до настоящей ошибки, ему нужно было отказаться от своих установок, от сказки от своей, от той, великокняжеской. Но она, с некоторых пор составляла важную часть гоголевского сознания, и вырвать её из себя Гоголю было почти невозможно.

Самое ужасное для человека, самое горестное, самое удручающее для каждого, для любого из нас – получать удары судьбы, не понимая настоящих причин этих ударов. Однако нередко случается, что получаем мы те толчки, которые кажутся ударами в спину, а судьба на самом-то деле всего лишь пытается направить нас, столкнуть с неверной дороги, приблизить к верному пути.

Как часто каждый из нас, находясь на развилке, просил судьбу указать какую-то примету, по которой можно выбрать одну из двух дорог или из множества. Бывало, ты бросал костяшку – «чёт или нечет», монетку подкидывал – «орёл или решка», но коль судьба указывала тебе тот путь, к которому ты внутренне не готов, который вызывает у тебя протест своею сложностью, своей кардинальной непохожестью на всё то, в чём ты был прежде, ты делаешь вид, что не распознал указание судьбы. А быть может, ты искренне не способен поверить в то, что способ решения проблемы есть в твоём распоряжении, что путь выхода вполне ясен?

Дело в том, что такие пути частенько предполагают трудную и грустную вещь – необходимость начинать с нуля, с самого начала, менять всё в себе, изменять себе прежнему. А мы, особенно когда нам под сорок лет, не готовы, не готовы к такому рецепту. И вот мы бьёмся в поисках ответа: что происходит? Зачем это? За что это мне?

Здесь я хочу подчеркнуть и настоять вот на чём. Многие люди, независимо от уровня интеллекта и масштаба дарования, в какой-то момент жизни оказываются в подобной ситуации. И когда нынче некоторые недальновидные гоголеведы, утверждают, будто Гоголь был глуповат и потому не понимал, в чём дело, то есть не догадывался, отчего не клеится его дальнейшее восхождение на вершину искусства, то ищут они не там, где надо, предлагают банальный ответ на сложный вопрос. Не был Гоголь глуповат, не был! Он был наивен, но не глуп, проблема состояла в другом, не в уровне умственного развития заключалась его беда.

Часто, очень часто неглупый человек, совсем неглупый, бьётся в таком вот тупике, в котором оказался Гоголь, и очевидных вроде бы моментов понять неспособен. Окружающие откровенно изумляются: «Да как же так? – вопрошают они. – Святые небеса, отчего этот человек не видит простых объяснений того, чего с ним творится? Объяснения-то в самом деле просты!» Но каждый может оказаться в положении того, над кем изумляются. Судьба любит ставить человека в подобные условия.

Для того чтобы двигаться вперёд в тех условиях, которые начали происходить в предреформенной России, Гоголю необходимо было бы слишком многим пожертвовать в себе самом и начать всё с нуля, отказаться от всего прежнего, решительно от всего, изменить себе и создать себя заново. Это попытался сделать Толстой, шедший следом за Гоголем и распознавший эти оттенки казуистических сложностей.

Когда вышли «Выбранные места…», критики упрекали Гоголя в том, будто он отрёкся от себя прежнего, прорастил в себе злокачественные семена барственного мировосприятия, которого не было у него прежде. Гоголь же и после выхода «Выбранных мест…», и даже в самом их тексте поясняет, что никогда себе не изменял, и всё то, что читатель принял за антикрепостнический пафос, за жажду перемен, на самом деле было чем-то совсем иным. Гоголь пояснял теперь, что он никогда не стремился низвергать кого-то и что-то, сбрасывать с корабля истории и ломать устои, нет, он всего лишь хотел показать пошлость негодных частностей, отдельных характеров и некоторых душевных изъянов. Во втором же и в третьем томах «Мёртвых душ» Гоголь намеревался продемонстрировать нам такую картину, в которой устои и вся их патриархальность оставались в сохранности, но помещики, вспомнившие высокое звание человека и дворянина, сумели стать лучше, очиститься от наслоений порока и двинуться к праведному бытию.

Немало читателей после этакого «саморазоблачения» Гоголя принялись утверждать, что ни прежде, ни теперь он сам не понимал смысла своих великих творений. Однако дело и не в этом, нет, снова не здесь укрылась главная каверза! Главное состоит в том, что Гоголь шёл по какой-то своей дороге, которая ему казалась прямой и верной. Но сейчас, будто бы и продолжая двигаться по ней, он вдруг оказался вынужден бился над загадкой, вопрошая: «Судьба, чего я не так делаю? Судьба, за что ты ткнула меня носом в тупик?»